Apr. 8th, 2017

lunteg: голова четыре уха (Default)
Во чего у людей-то водится.
via [profile] nickmix01 в Москва, 70-е

Встретил у agathis на flickr'е ... серию фотографий "Фотографии, найденные в конверте с надписью "Москва, Арбат"...



Москва моего детства )
lunteg: голова четыре уха (Default)
Пани Иоанна, -- говорю я, обращаясь к пожилой даме через переводчицу, -- пани Иоанна, позвольте мне поблагодарить вас за ваши детективы. Благодаря вам во вторых родах я больше всего боялась, что не успею родить прежде, чем дочитаю вашу книжку, -- а читаю я быстро, -- и мне будет скучно. А потом, уже в послеродовой палате, очень переживала, что от смеха порвутся свеженаложенные швы, -- ну да вы с этим сталкивались и об этом писали.

Переводчица произносит несколько фраз на получужом языке, пани Иоанна хохочет и ставит размашистый автограф в протянутой на подпись книжке. Потом, все еще посмеиваясь, обращается с каким-то вопросом к переводчице. Та незамедлительно транслирует: пани Иоанна говорит, что такие читатели ей еще не встречались. А кто у вас родился? Мальчик, отвечаю я и еще раз благодарю: спасибо! Она, просмеявшись, откликается эхом: życzę powodzenia!

Спасибо, пани Иоанна, и до свидания.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Так получилось, что я верчу это в голове уже которые сутки. Функционирую -- работаю, хожу по магазинам, разговариваю по телефону, отвечаю на письма, закидываю сиюминутные картинки на фб, а песенка-то прокручивается и прокручивается.

Вчера, не выдержав, вылетела часов в десять вечера на улицу, вроде как походить и продышаться, напоролась на возвращающегося домой ребенка, пойдем вместе, говорю, если хочешь, и внезапно вслух сказалось то, что никак не получалось сформулировать.

То есть она начала, а я договорила. У нее там всякие институтские дела и семинары, и ей как раз вчера -- а она тоже ужалена, пусть даже не вполовину, как я, но ужалена, -- преподавательница сказала, что, мол, самоубийство -- это противно вере. Она сказала, мне пересказали, я договорила: если вы верите, то бог ведет вашу руку и в этом, это его милость, это он дозволяет вам сделать с собой то, что вы хотите и можете сделать. А если не верите, то это ваша воля, ваше право, ваш выбор, и никто не имеет права вас осудить, и никто не может вас к этому подтолкнуть или от этого отговорить.

Когда я забрала отца из первой больницы, первое, что он выпалил, оказавшись дома, что таким жить не будет. Еще с бабушкиной семилетней болезни он припрятал пару упаковок сильного снотворного, и не могла бы я ему эти упаковки-то дать. Потому что до места захоронки ему добираться трудно. Нет, сказала я, я этого не сделаю не потому, что мне тебя жаль или не жаль, а потому, что если ты хочешь, то должен сделать это сам. Если правда надо, то учись: у тебя объективно есть потенциал научиться добираться до места твоей захоронки, научиться поворачивать ключ в замке, вынимать таблетки из блистера. Ты, если ты так хочешь, должен сделать это сам. Мы с мамой тебе не помощники. И ушла.

После этого разговора он прожил еще одиннадцать лет. И с головой.

Я заплакала потом, конечно. А он научился-таки добираться до своей захоронки, но не тронул ее: пока учился добираться -- раздумал или струсил, какая разница. И даже до туалета научился сам ходить. (А про то, убрала я таблетки, подменила или оставила как есть, я не скажу. Понятно же, что это ничего не значит.)
lunteg: голова четыре уха (Default)
***
Я знаешь как запомнила, что столица Малайзии -- Куала-Лумпур? Я на втором курсе училась, и нас водили в анатомический музей. А я ходила со своим другом-армянином, помнишь? И в музее на меня все время смотрел малайзиец, у нас на курсе их много училось. Арабы -- нет, почти не было, а малазийцев -- куча, такие смешные, в джинсиках, кедах, девушки в платках, юбках и тоже в джинсиках... Такие скромные, тихие. А армянин -- их тоже много училось -- ревновал. И вот однажды он, малайзиец этот, к нам с армянином подошел, покраснел -- как они краснеют? ну что-то вроде как покраснел, -- представился и пригласил меня в Куала-Лумпур. А армянин... Ну армянин что... Он... Они, в общем, ревнивые... Так я про Куала-Лумпур и запомнила...

***
Девица трындит по телефону с молодым, кажется, человеком: даааа... Лови момент... Я хотела сказать по-латыни, но ты же не знаешь латынь? (В трубке бульканье, долженствующее убедить девицу в том, что ее собеседник знает латынь или всегда готов услышать оную из ее уст. Девица кокетливо вздыхает.) Нуууу... ну хорошо, ну скажу. Мементо море, вот!

***
-- Подошла к преподавателю, непонятно, говорю, без картинок непонятно, как устроен печатный станок. А он такой: нету картинок, в вашем учебном корпусе все проекторы изъяли...

-- Ну и что, мы же учились без проекторов, преподаватель рисовал на доске, пусть ваш тоже рисует.

-- А доски у нас тоже изъяли.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Для меня самое дурное в панических атаках -- это не скверное физическое состояние: бог с ним: можно пойти понарезать круги около дома или лечь на диван, и пусть себе центробежная сила вжимает в него сколько угодно: подумаешь, дурно сделалось. Ужасно, что голова, бедная больная голова все понимает: с одной стороны, она вполне себе осознает безосновательность и, что важнее, неконструктивность паники, с другой -- лихорадочно ищет для нее основания, и ведь находит, сволочь, моментально находит и разворачивает в картины такой дивной живописности, что киноужастики кажутся утренником в детском саду.

Еще один неприятный момент -- когда только начинаешь проваливаться в это состояние: ты понимаешь, что вот оно, начинается, сейчас накроет, но ни фига не можешь остановиться -- ни уговорить себя, ни выпить водочку или таблеточку не помогает: охотно верю, что адекватная терапия у меня не подобрана, но многолетний опыт подсказывает, что коктейля, способного остановить прибытие этого поезда, пока еще не придумали, иначе я бы его самозабвенно пользовала и в ус не дула. (Еще раз поражаюсь богатству русской речи: "дула" тоже не помогает. Ничего не помогает. Людей рядом хочется убить, они враги, мешающие мне предаваться панике. И вообще руками не трогать.)

Психолог попытался поискать глубинную травму, прямо-таки чуть ли не наследственную. Нашел три короба всякой хуйни, повертел, понюхал и выбросил на помойку: потому что эти мои панические атаки -- следствие специфического гормонального фона, вроде как борода у Юлии Пастраны: побрей -- и в цирк выступать больше не возьмут. А я так люблю цирк.

Руки до сих пор трясутся и слоги в словах переставляются. Зато написать децл буковок вроде получилось. И то ладно.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Если пройти от нашего дома вверх по переулку до места, где сходятся три дороги, то вы окажетесь на "родительском углу". С самого начала, с 47-го года там отбывают повинность родители, ожидающие своих чад из дальних и не очень, но затянувшихся странствий. Ждут после школы, после кружков, после курсов, после институтов, пьянок, блядок... Весной, летом, осенью, зимой -- каждый вечер на родительском углу маячит кто-нибудь из моих соседей по дому. Все через это прошли, кто встречал, кого встречали, а теперь те, кого встречали -- с радостью или с упреками -- ждут уже своих детей.

В этот раз на углу маялся немолодой, лет пятидесяти, мужик из четвертого подъезда, с таким отчаянным выражением лица, что я даже притормозила, несмотря на тяжелые сумки. Ну, думаю, сейчас его дочке-то прилетит по первой категории -- но никаких дочек в округе не наблюдалось, только с горки тихонько брел сгорбившийся старичок: мужик внезапно встрепенулся и рванул навстречу старику с криком: "Папа! Ты где был? Ты где, я спрашиваю, был? Ты во сколько должен быть дома? А ты? Не стыдно? Я волнуюсь, я места не нахожу..." -- дед слабо оправдывался -- и мне показалось, что сейчас он схватит этого старика за ухо или за шкирку, как, бывало, хватали его самого, и поволочет домой...

А дома попросит показать дневник.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Дурацкий такс Тоша вчера умер от изониазида. Санкт-Петербург, Таврический сад и окрестности.

Мелкий ехал в П. -- к собаке. Ему ничего не сказали, приехал -- и узнал. Я много чего думаю по этому поводу, но в первую голову -- ищу щенка или отказника-таксу.

Зря меня не колотит, конечно.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Взяли такса-отказника, юный, черно-подпалый.
На руках сидит так, будто из рук не выпускала.
Когти по полу цокают -- как всегда, как никто и не уходил.

Зовут пока никак, лучше всего откликается на "кушать хочешь".
Предложения нейминга принимаются, пока на повестке дня Кладеос и Дюшес.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Фейсбук с завидным постоянством спрашивает: "О чем вы думаете?" -- но думать и отвечать интереснее здесь, а не там -- там все проносится со скоростью скроллинга, когда думать-то.

Я думаю... я думаю про то, что на траве рано утром, оказывается, все это время лежал иней, а сухие листочки под ветром похожи на воробьев. Что голубиное дерьмо, наверное, очень вкусное, иначе зачем лизать каждую встретившуюся на пути какашку. Что на улицах очень много машин и еще людей, особенно дядек в строительных спецовках. Что плюшевых такс по квартире я разложила хотя и заботливо, но непредусмотрительно: до них так легко дотянуться. Что специальные собачьи игрушки стали совсем непрочными. Что творог, в отличие от голубиных какашек, совсем невкусный, зато мясо...

Что в детстве у меня была любимая книжка про пять-моих-собак, в которой было пять историй и ни одного хеппи-энда.

Что одна собака может быть как все мои собаки сразу.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Вчера я поставила рекорд кратковременности пребывания в областном центре -- три часа в городе, если, конечно, не считать времени пребывания на вокзале. Но и с ним получается впечатляюще. За эти три часа я успела добежать до вожделенного барахольного подвальчика на Маяковского, прикупить там, как всегда, колечек и фотографий, выслушать очередную порцию жалоб на жизнь от бывших родственников, подивиться пропаже четырех пар носков в замкнутом пространстве квартиры (у меня только одна версия -- носки кому-то понадобились -- но она с точки зрения "приличных людей" несостоятельна). Отказаться слушать подробности о смерти такса Тошки. Рассказать про такса Дюшеса и почему его нужно было брать вот прямо немедленно. В очередной раз дернуться, заметив, что "у них" по-прежнему носят связанные мной свитера и едят с купленных мной тарелок. (Нет-нет, это просто бедность. Или жадность.) В общем, насладиться, ага.

За неделю, проведенную у бывших родственников, парень окончательно и бесповоротно позеленел: было с чего, конечно, ему вывалили подробности -- все и сразу, его потащили за город хоронить собаку, по которой он скучал и к которой он ехал: копать яму, да. Может быть, правильно, но и жестоко. Для мелкого это была первая действительно потеря -- собака была именно его дружочек, а не обязательные внутрисемейные реверансы. С тем, что болеют и умирают, он знаком, так внезапно и так несчастно -- впервые.

Уже около Москвы ему стало плохо, его рвало, как будто ему надо было избавиться от всего яда этой беды (недосмотрели -- недосмотрели -- недосмотрели же) -- ладно, в поезде, но когда накрыло на эскалаторе в метро -- ууу, как мы бежали наверх! добежали -- во, говорю, у тебя масштаб! это ж надо, какие открывались перспективы -- сверху вниз весь эскалатор! чего мы драпали-то, когда еще случай будет, -- он заржал и вроде как начал приходить в себя. Только клички немного путает, но это тоже пройдет.
lunteg: голова четыре уха (Default)
В холле клиники аншлаг, все места заняты, и даже под витринкой с кормами сидит бомжеватого вида дядька с замурзанной дворнягой в пятнах зеленки. Около дядьки суетится худая, чуть дерганая немолодая тетка, пытаясь выяснить, есть ли у него деньги на лекарства для пса и не надо ли чего принести из аптеки. Дядька в прострации, то ли органически-алкоголической, то ли вызванной серьезностью положения собаки, понимает плохо и только невпопад кивает на все реплики участливой женщины.

Такса у входа, похоже, нездорова: ее хозяева волками смотрят на зверей, которых приволокли на вакцинацию, а не на процедуры. Ее сосед, померанцевый шпиц -- своему хозяину явно ближе, чем присутствующая тут же супруга: женщина не скрывает раздражения и торопится, ее спутник, увешанный золотыми цепочками и перстеньками, совсем как в девяностых, спокойно воркует с песиком: хотя, судя по виду, финансовый центр семьи -- именно он, а время -- деньги, ему ни разу не жаль потраченных на ожидание двух часов.

-- Собака Белка!
Мать и дочь, различающиеся разве что пропорциями, и здоровенная, действительно белесая, кабысдошина с покорным взглядом. Да уж, эта белочка удалась.

-- Кот Бонифаций!
Бонифаций, напротив, настолько крошечный, что переноска кажется пустой. Слезы, а не Бонифаций. Зато сопровождающих -- тоже двое, снова семейная пара.

На длинноволосой холеной девице приехал хорек. Пять минут в очереди -- и девица уже самозабвенно воркует с соседкой: а мой все время спит, никаких хлопот... Разбудить, что ли, притащила? Соседка, тоже девица и тоже холеная, вытаскивает из клетчатого комбинезончика той-терьера с такими тонкими ногами, что, когда он движется по холлу, очередь замирает: кажется, шевельнись, и конечности зверюшки переломятся от движения воздуха. В конце концов очередь не выдерживает и просит хозяйку забрать свою косеножку.

Пара стариков -- он с палочкой, она с костылем, и с ними исхудавшая пуделиха с очень белой и пушистой шерстью. Поочередно то один, то другой наклоняются к собаке и, мельком взглянув по сторонам -- не видит ли кто? -- целуют ее в нестриженую макушку. Они ждут приема у онколога.

-- У вас тут так хорошо! То есть не хорошо, но так! По-человечески! -- говорит еще одна старушка, обращаясь к очереди. Она покупает дорогущий корм для пожилых собак.

-- Всем выздороветь! -- уходит нервная тетка, хлопотавшая около бомжика и его собаки Мишки с драной шеей.

-- Всем удачи! -- говорю я, утаскивая крайне огорченного медицинской манипуляцией Дюшеса.

-- Крыса Ушка!
С дальнего стула поднимается крупный мужик с крошечной клеткой-переноской в руках.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Флешмобчик типа "как написать, когда написать хочется, а не о чем", ващета.

Мне 44. Я подняла родительскую квартиру из руин, у меня любимая работа, вполне седая и адекватно думающая голова, и только с тем, что дети выросли, я все еще не могу смириться. Еще у меня новенькая собака и выработанный прожитыми годами навык не раздражаться: все хорошо, и это не аутотренинг: это наследственность и опыт: все переживаемо.

Мне 34. Я беру детей подмышку, в неделю снимаю квартиру и сваливаю из руинированного семейного гнезда в наконец-то независимую жизнь. Я рассчитываю только на себя, я тренированно качаю права, пускаю слезу и вообще изображаю лебединое озеро, общаясь с разными официальными органами, наслаждаюсь свободой и немедленно завожу собаку. Предшествующие побегу события, многолетнюю беду, я предпочитаю не мусолить лишний раз: все хорошо, и это не аутотренинг: все переживаемо, даже если земля уходит из под ног, а небо черное.

Мне 24. У меня на руках грудной ребенок с неврологическими проблемами, диплом в стадии написания и полное отсутствие материальных ресурсов. Я сохранила молоко, но чадо не берет грудь, поэтому я сцеживаюсь по пять...семь часов в день. Я хожу на рынок и собираю упавшие под прилавок яблоки, перешиваю и перевязываю старые шмотки и мечтаю отоспаться и сожрать в одно жало пачку пельменей. Будущего нет.

Мне 14. Больше всего меня заботит, что жизнь проходит мимо, что я не догоняю. Даже райком комсомола щелкнул меня по носу, отказавшись принять в свои ряды с первого раза: дома драма, родители собираются ходить по инстанциям, чтобы объяснить похмельному секретарю райкома, как он был неправ: с трудом их отговариваю. Периодически возникают больницы, еще детские, операции на лице -- с наркозом и без -- и это, конечно же, гораздо важнее всех комсомолов вместе взятых, но родители так не считают. Я стараюсь свести общение с ними к минимуму, они представляются мне теми, кто не дает мне жить: что значит "жить" -- я не знаю. Выстригаю челку. Учусь красить глаза.

Мне 4. Кажется, я болею: не пошла в сад, осталась дома, почему-то мама не взяла больничный. В 11 утра положено проветривать комнату, в которой я играю: бабушка требует, чтобы я, больная, вышла из проветриваемого помещения. Меня переклинивает, я отказываюсь, кричу, плачу и, наконец, залезаю под свою кровать. Чувствую легкий сквозняк и вижу, как под кровать лезет веник -- и раз, и два, и три -- бабушка тычет веником, пытаясь выгнать меня из убежища.
lunteg: голова четыре уха (Default)
На сайте школы сегодня вывесили официальный некролог, а здесь будет неофициальный.

Понятное дело, что школьнички потешались вовсю, когда она входила в класс: в восемьдесят третьем-то году и кислотно-зеленая мохнатая мохеровая кофта, синяя юбка типа "мешок", туфли "подростковые школьные" какашечно-коричневого цвета -- это ли не позор? а еще истории учит. И какой истории: ни шагу в сторону от курса партии. Только то, что положено, зато -- от и до и крепко-накрепко. Партийная до усрачки, за год добралась до секретаря парткома. Не человек, робот. Ничего живого. Механизм. Сережки из ушей... нет, не вынимала, но грозилась. И глаза смывать обещала, а у самой-то подведены и сверху, и снизу, жирно-прежирно, как в колхозе.

К нашему десятому она стала директором школы. Была без радости любовь, разлука будет без печали -- человек-партийный-робот осталась в прошлом, и многие выдохнули. Ускакали поступать -- в меру своих способностей и родительских кошельков: предлагать деньги школе за аттестат или характеристику при ней стало бесполезно: не брала.

Потом были всякие перестройки и перестрелки, мы женились, разводились, рожали детей, дети росли и дорастали до школы: удивительное дело, но довольно много наших детей оказались в той же школе, которую, ругаясь на весь свет и несгибаемую партийную директрису в частности, закончили сами: парадокс? Отнюдь. Под ее стальным крылышком сформировался и закрепился потрясающий педагогический коллектив: нет, ни одной звезды, зато все -- практики, крепкие педагоги. Она часто приглашала на работу показавшихся ей перспективными студентов, заканчивающих педвуз: выбор всегда был правильным. В ее школе, как бы ни относились к ней ее коллеги (о, эта куча местоимений, но без них никак) не было новаций: это была и оставалась обычная средняя советская школа. Сегодня этот консерватизм дорогого стоит.

На этом месте родители детишек из гимназий обычно обнимаются и плачут. Сначала -- от лицемерного сочувствия к нам, убогим, неспособным обучать детей в супер-пупер-элитном учебном заведении. Потом -- от жалости к себе и к своим детям: атмосфера прекрасная, ага, да репетиторы нынче дороги. А крепкий консервативный хозяйственник, каким была наша директриса, всегда даст фору либеральному пиздюку. Только понимают это, как правило, поздновато.

Наши дети не знают, что такое расслоение коллектива из-за разного достатка в семьях. Не знают, что можно конфликтовать из-за разных национальностей. Знают, что если учиться -- то можно научиться, а если бить баклуши -- то никто за это гнобить не будет, но и результат получится соответствующий. Немало, да? А без всех этих "мы ездили туда, мы ездили сюда..." вполне можно обойтись: не от жадности, не от бедности, а потому, что некогда: учиться надо. На вопрос, что вы делаете в школе, наши дети дают стандартно скучный ответ: мы учимся. И вот этим "мы учимся" в море-окияне новаций мы обязаны ей, партийно-несгибаемой директрисе.

28 ноября она умерла, внезапно и до обидного нелепо: упала на улице, расшиблась, неудачная операция... все случилось в три дня. Удержится ли без нее школа -- не знаю, нет, наверное. Тут надо сказать спасибо ей -- но у меня пока то, что случилось, не укладывается в голове никак. Просто не представить, как это -- без нее.

Да, на избирательном участке, который устраивают в нашей школе в дни выборов, результаты не были подтасованы ни разу. Председателем комиссии была она.

Она вообще все всегда делала честно.
lunteg: голова четыре уха (Default)
запишу наконец, а то уж лет десять прошло, как.

В дом к А.Н., писателю, популяризатору науки, я попала как и в большинство подобных домов: по работе. Как водится, ни времени, ни места в казенных местах для обсуждения всяческих рабочих нюансов нам не хватило, и я в очередной раз отправилась к очередному автору на чашку чая и поговорить.

Дверь мне открыл сам хозяин -- немолодой дядька гренадерского роста и гренадерской же выправки, петербургский миддл в -дцатом поколении. Честно говоря, я его робела. Зато у его ног суетилась черно-подпалая такса, которую мне незамедлительно представили как главную собаку в доме: это наш Мориц, Моисей то есть: у нас всегда были таксы. У нас тоже, пискнула я. Общаться на равных мне было еще страшновато, но такса --

Мы выпили чая, от коньяка я отказалась, порешали рабочие вопросы, а потом разговорились, конечно же, на собачью тему: рыбак рыбака, а таксятник таксятника. И вот как раз тогда он рассказал мне историю про самого первого Морица в своей семье.

История произошла -- ох ты ж, в начале прошлого века, еще до Первой мировой, на даче в Териоках (как раз дача и дала мне возможность заключить, что передо мной потомственный миддл: другие подробности его биографии я узнала позже, когда перешли к следующей, а потом еще одной, и еще, и еще книжкам). Самая первая такса Мориц была -- такса: немного охотник, немного склочник, умница и задира. Гонял по саду, давил кротов и в целом был вполне доволен дачными досугами, если бы не соседи, точнее, соседская коза. Дачники с соседней дачи решили приобщаться к пейзанской жизни по полной и на лето арендовали, кроме дачи, козочку -- молока и пасторали ради. И вот как раз эта животина, недосягаемая из-за забора, сильно тревожила активного Морица. Он рыл подкопы, но их обнаруживали. Он грыз жердины изгороди -- но его отгоняли. А летать таксы не умеют.

Но в один прекрасный день обе калитки соседних дач оказались открыты, и Мориц сумел добраться до вражины: хозяева козы не успели глазом моргнуть, как пес подпрыгнул, повис на козьем хвосте, а потом, не разжимая челюстей, съехал вниз. Козья шкурка снялась, как кожура с банана, а у козы вместо хвоста осталась замечательная беленькая косточка. Попорченная скотина и ее арендаторы закричали.

Мориц, изрядно перепуганный воплями, драпанул домой с полным ртом козьей шерсти, был отруган и забился в дальней комнате под диван. Морицева хозяйка, бабушка А.Н., отправилась к соседям с зажатым в кулаке рублем для умиротворения нравов.

Соседи умиротворяться не пожелали: больше того, они позвали полицейского для составления -- как это сейчас называется, протокола, а как тогда называлось -- не помню. Бумаги, в общем. Полицейский, пыхтя, записывал за козовладельцами: "собака породы... повредила имущество...". Назвать породу собаки пострадавшая сторона затруднялась, и тут, как раз некстати, появилась хозяйка незадачливого охотника: предлагать рубль, поняла она, бесполезно, придется отвечать на вопросы.

-- Порода вашей собаки? -- строго спросил полицейский. Он-то знал, что даже достойная во всех отношениях дама обязательно будет юлить и выкручиваться. Правонарушители -- они такие.

-- Такс! -- гордо ответила хозяйка Морица.

-- Как это -- так-с? -- изрек служитель правопорядка. -- Так-с -- НЕ БЫВАЕТ! Пишем: фокс-терь-ер.
lunteg: голова четыре уха (Default)
А вот была у меня сегодня с почтой России (ТМ) рождественская история. То есть типа прихожу я сегодня к ним такая девочка-со-спичками...

Нет, начну по порядку.

У меня есть неизвестный благодетель, то есть вполне известный работодатель, который считает мой труд вполне достойным объектом для обмена на свои деньги. По ряду причин (в частности, из-за несовершенства отечественной банковской системы) ему представляется выгодным производить операцию обмена своих денег на мой труд путем интернета и -- для денег -- почты России. Ну да, ну да, решение опрометчивое, уже лет десять как опрометчивое, но в силу постоянства что труда, что денег, что обменной операции в местном отделении почты России меня знают в лицо, как врага и грабителя, естественно: в строго назначенный день я прихожу их грабить, отбирая свои кровные, и обычно успешно.

Сегодня я тоже пришла их грабить. Сумма, на которую я рассчитывала, была не мала, но и не велика, в самый раз на скромные рождественские подарочки: на пару билетов до Сейшел хватит, ну и так, по мелочи. Я, кстати, каждый раз мучаюсь чувством вины, когда произвожу отъем средств у почты России, -- они так неохотно с ними расстаются, что, как правило, просят предупреждать о визите заранее, чтобы, вестимо, загодя настрелять нужную сумму на паперти, пересчитать ее (по медной копеечке!) и оплакать. И только потом отдать мне.

Вот и сегодня я позвонила и исполнила ритуальную песню "закажите деньги". А что, и заказала. И аккурат под закрытие примчалась в почтовое отделение за заказанным, и даже заполнила бумажку на получение перевода -- номер паспорта, дата получения, всякое такое. Поэтому я точно знаю, какое сегодня число -- двадцать пятое декабря -- я об этом всю немаленькую очередь не по разу спросила. Пока спрашивала, как раз до меня очередь и дошла.

А в окошке мне говорят: ваш перевод уже получен. (Тут внутренняя девочка-со-спичками на минуту приходит в себя от грез о рождественском гусе и Сейшелах: вокруг слякоть, холодно и ноги босые.) Как, говорю, получен, вот она я, вот мой паспорт, вот заполненное только что уведомление, я даже знаю, какое сегодня число -- двадцать пятое де... А мне снова говорят: получен, двадцать первого декабря получен. И кто же, спрашиваю, его получал? Покажите-ка мне документ, который у вас, без сомнения, от получавшего остался, хоть посмотрю, как это я, не приходя в сознание, четыре дня назад дошла до почты России и ни-че-го не помню об этом подвиге. Девочка-оператор замялась и вдруг -- внезапно -- говорит: а подойдите-ка во второе окошко! (Мало того, что денег не дают и уверяют, что я у них еще была, так еще и подойти говорят -- "в окошко". Изверги.) Собираю остатки сил, подбираю юбки, ноги закоченели, рождественский гусь -- в мечтах -- пахнет -- невыразимо пахнет! -- подхожу.

Тут опять будет отступление. В этом втором окошке сидит моя личная врагиня -- девица-оператор, которая, оставаясь летом на почтовом хозяйстве в одиночку, закрывала почтовое отделение на час раньше, чем положено. И я с ней ругалась, а потом даже писала жалобу. Так что отношения у меня с ней крайне, эммм, натянутые.

Ну, думаю, сейчас вообще ничего не дадут, даже документа о получении денег мной-без-памяти. Не то что жаловаться, к доктору не пойдешь, не поверит. И тут начинается Рождественское Чудо. Врагиня-оператрица внезапно расплывается в улыбке, лезет в глубины стола и извлекает конверт, на котором написаны мои имя-фамилия. А в конверте -- чек и деньги, ровно столько, сколько нужно. И отдает конверт мне, мельком взглянув на паспорт. И расписаться не просит. И говорит так ласково: с наступающим! Прям отлегло. И рванула я немедля за билетами на Сейшелы гусем.

Деньги я пересчитала сразу, несмотря на "наступающий". Все верно. А чек рассмотрела только дома. Он был выбит -- правильно, двадцать первого декабря. Кто-то получил деньги по моему переводу, а потом -- ну, я так думаю, -- устыдился и вернул. Верите? Правильно, на то и Рождество, чтобы верить в чудеса.

ЗЫ. Я считаю, это кто-то из работников конкретного почтового отделения решил, не спросивши у меня, подзанять моих денег -- на пару дней. Они же знают, что я сперва позвоню и "закажу"? Знают. Вот и подзаняли. Но вернули. Ура, товарищи. И с наступающим, хотя это уже не про Рождество, кажется.
lunteg: голова четыре уха (Default)
В Ледовитом океане тонет баржа с чуваками...

-- Вот скажи мне, кто это сделал. КТО ЭТО СДЕЛАЛ?
-- Я. Виноват.
-- Зачем? Нет, ладно, молчи, я знаю, зачем -- ты дурак.
-- Я не дурак. У меня зачесалось.
-- У всех зачесалось. Но мы же сапоги не грызем.
-- Я сам не понял, как такое вышло.
-- Как не понял? Как не понял? А кто унес сапог из прихожей на диван? Что, пока нес -- не понял, что несешь?
-- Не понял. Поскользнулся, упал, очнулся -- диван.
-- И пол-сапога. А еще пол-сапога -- где?
-- В надежном месте.
-- Дураааааак! Тебя же резать теперь надо. Напополам, и пол-сапога доставать. Ты же его не переваришь, он из уцененки, дешевый -- такие сапоги есть нельзя.
-- А какие можно?
-- Никакие нельзя. Ну что, едем в ветеринарку?
-- Не надо, я сам сблюю. Кхе, кхе...
-- СТООООООЙ! Это диван! Дураааааак... Кто это сделал?
-- Я. Виноват...

...Зиганшин буги, Зиганшин рок, Зиганшин съел второй сапог...
lunteg: голова четыре уха (Default)
Крошка, хихикая, рассказала актуальную диспозицию с работы: "а по полу ползет на карачках в красном в горошек дождевике N и приговаривает "у попа была собака". (Это не корпоратив, упаси боже, а трудовыебудни.) Ну вот, говорю, а ты сомневалась, что все люди разные и все с проблемами? Вот, помнится, я...

Хотя, действительно, набор персонажей с первого места работы вызывал у меня не меньше веселья, но еще больше недоумения: это было, по моей тогдашней оценке, сборище полноценнейших уродов, и у каждого в дому по кому, а в шкафу по скелету. Один Ленечка чего стоил! Мужик под два метра ростом технично свозил любой разговор в сторону смерти вообще и похорон в частности. Круг его знакомств был необычайно широк, но все знакомые, с его слов, получались какие-то хилые: то один плоховато выглядит и вот-вот внезапно окочурится, то другой наполовину уже в могиле, а семейное захоронение у них на литературных мостках и непонятно, как лечь в родительский склеп, ну и так далее. Страшно подумать, что Ленечка рассказывал своим внерабочим знакомым о сослуживцах.

Другой персонаж, бухгалтер В.И., хоть и выглядел, по мнению плакальщика Ленечки, "не очень", был баааальшим умельцем выныривать из разных затруднительных ситуаций. Во времена тотальной карточной системы, когда надо было еще ухитриться эти карточки отоварить, он, не имея возможности стоять в очередях (жена лежала в онкологии, а у него на руках оставались две дочки, семилетняя и годовалая), стрелял из пистолета голубей жене на бульон: а что, говорил, птица как птица, только первую пену сливать надо...

Одна из наших сослуживиц была Старой Девой: вот прямо так, с заглавных буковок, и страшно этим гордилась. Ленечка и В.И. слегка потешались, конечно, но и уважали: говорили, что, мол, лучше уж в одиночку, чем с нами, козлами... Дама неизменно соглашалась с их точкой зрения: Леонид! говорила она с достоинством королевы в изгнании, Леонид! глядя на вас, я понимаю, что сделала верный выбор! Двухметровый Ленечка краснел, а В.И. деликатно закашливался: он вообще-то, при всех своих умениях, был тихим пьяницей, если честно. Старая Дева его и за мужика не держала.

Последней из дам к нам примкнула дальняя родственница Зинаиды Гиппиус (по линии братьев, бо у самой З.Г. детей, как известно, не было). Мммммать, до чего же крепкая порода! Сходство с прабабкой было не столько внешнее, сколько экстерьерное: даже на кособокий офисный стул дама садилась так, что напяль на нее леггинсы -- и портрет кисти Сомова готов. А цвет волос и глаз -- дело десятое. Так вот, эта дама завела моду при каждом получении зарплаты хорошо поставленным голосом приговаривать: кланяйтесь барину, кланяйтесь! А в роли барина выступал непосредственный начальник нашей крошечной конторки, юный выпускник журфака С.: роль не давалась, С. краснел похлеще Ленечки и, обращаясь к даме по имени-отчеству, замечал: ну разве так можно? я ведь и обидеться могу! -- а дама, не сбавляя тона, парировала: на правду не обижаются! Этот диалог с незначительными изменениями звучал дважды в месяц -- в день аванса и в день зарплаты...

Юный начальник С. был той же уродской породы, что и все мы, его подчиненные. Смешон был, как индюшонок из скороговорки, это само собой, но еще и страдал от стррррашной зависимости -- непрерывно заливал в свой немаленький нос нафтизин. Когда спасительные капельки, не дай бог, кончались -- сперва слегка беспокоился, потом заметно тревожился, а в финале мог и головой постучаться об стенку: в этой фазе его обычно заставала жена, знавшая о пристрастии супруга и всегда державшая в сумочке резервный пузырек нафтизина. Ни до, ни после с такой степенью зависимости от сосудосужающего я не сталкивалась, хотя, как многие жители областного центра, сидела на нем месяцами сама.

Да, жена начальника. Формально в наш коллективчик она не входила, но реально -- ооо, это была стопроцентная шея, крутившая начальнической головой с заложенным носом. Девушка была провинциальная, способная, домовитая -- на курилке, хихикая, мы представляли, как она, зажав в пухленьком кулачке пузырек спасительной жидкости, вытягивает из юноши С. очередную шубку: нет, ни одного грубого слова, напротив -- "любимый, тебе же нужно закапать капли? вот они у меня... и неплохо бы нам купить мне..." -- виртуоз!

На периферии памяти маячит еще один персонаж -- мама начальника: почему-то представляю ее с авоськой, полной судков: в судках -- супчик, второе -- "потому что ЭТА тебя не кормит" -- и бубнящий голос юноши С.: мама! мама, иди домой! мама, не надо сюда ходить!" Было? приснилось? выдумалось? -- неважно, но вполне в духе, да.

Стоило ли удивляться, что, когда в нашем "офисе", комнатке метров тридцати, споткнувшись о протертый до дыр линолеум растянулся во весь рост важный заказчик, С., прихватив Ленечку, самолично поехал в строительный магазин, где приобрел рулон дешевого напольного покрытия в крупную, 50 на 50 сантиметров, черно-белую клетку. Силами "мужчин", как называла коллег мужского пола Старая Дева, линолеум перестелили, и с тех пор всякого посетителя, и важного, и неважного, вместо "здрасте" встречала цитата из фильма, шедшего тогда вечерами по телевизору: "Огонь, иди за мной", произносимая дружным хором полноценных уродов.

ЗЫ. С возрастом я поняла, что ничего такого особенного в тех людях, вообще-то, не было: все люди разные, у всех свои тараканы. Разве только Старая Дева...
lunteg: голова четыре уха (Default)
Давным-давно в райцентре окотилась бабкина кошка: котята получились шустрые, и один из них, утекши из гнезда, забился под кровать, за чемоданы. Извлекаючи беглеца, неловко двинули чемодан и отдавили котенку хвост. Хвост сох-сох и отвалился: получился котик без хвостика.

А бабка, на минуточку, была ветеринаром, причем главным, и соседи полагали, что у того, кто работает с КРС и МРС, наверняка есть доступ к самым породистым животным любой видовой принадлежности. Вот и завела она себе жутко породистое бесхвостое нечто, небось с самого облцентра привезла.

Бабка не отрицала, отмалчивалась. Соседи яростно завидовали. Так завидовали, что в конце концов котенка сперли.

Когда кошек в доме больше, чем одна, а мышей -- ветеринар же! -- целый виварий, котят особо не считают: хватились бесхвостого чуда не сразу. Беглое расследование выявило похитителей, а допрос оных -- куда кота дели-то? -- поверг в изумление: кота продали на колхозном рынке за 10 (десять!) рублей. Ты, Кузьминишна, не обижайся, -- примирительно бормотали соседи, -- Мы тебе треху отдадим. Вот прям щас у нас нет, но как пенсию дадут -- сразу.

Пенсия у соседей была, как и рынок, колхозная -- семь рублей в месяц.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Пока топала на работу, подумала, что был в провинции, да и не только в провинции, такой период, когда по фотографии пожилого человека, если он снят не в интерьере и не в харАктерном пейзаже, невозможно определить год съемки. Вот взять мою бабку: в начале 80-х она снялась в массовке в какой-то фильме, Тодоровского, кажется: осень-зима, железнодорожная станция, эвакуация, авианалет, все дела. И в этом кине кому-то из участников массовой сцены костюмеры выдавали кепари всякие, ушанки, платки, пилотки, шинелишки-пальтейки даже. А бабке не выдали: она как пришла на съемку в своем демисезонном пальто и теплом платке на больные уши, так весь съемочный день и отработала: больше того, ее в какие-то сцены специально звали, потому что, видите ли, типаж такой, вневременной. Она пару раз сходила, а потом ей надоело -- или устала, не знаю. Но за пальтейко, вообще-то, оскорбилась: оно было теплое и удобное, чего не носить. Подумаешь, что родом из конца 50-х: тогда так шили, что сносу не было, а раз не сношено, зачем новое-то покупать?

May 2017

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
212223 24252627
28293031   

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 25th, 2017 12:20 am
Powered by Dreamwidth Studios