Apr. 9th, 2017

lunteg: голова четыре уха (Default)
Из жж вс разбежались, и теперь уже не стыдно постить телефоноговнофотки.
Вот Дюшес, он лучше всех.

Фото0505

Фото0508
lunteg: голова четыре уха (Default)
Мама родилась и выросла в провинции. Когда ее окончательно утомляла столичная жизнь, распятая между домом и работой, она садилась на Ленинградском или Ярославском вокзале в электричку и, отъехав от Москвы на десять-пятнадцать остановок, возвращалась, по пути домой обходя маленькие колхозные рыночки, примыкавшие почти к каждой станции. Совершенно непонятно, что она пыталась там приобрести, да и пыталась ли -- нельзя же назвать уникальной покупкой килограмм минтая со станции Панки: минтай был индульгенцией, как и мешочек замороженной до звона клюквы или кустарные пластмассовые клипсы, красные с синим.

Эти вояжи не были исследованием новых земель -- маршрут из раза в раз повторялся -- и не были погоней за дефицитом: чего-чего, а васильковых рейтуз и в столичных галантереях хватало. И с рук мама не пыталась купить что-либо забавное или ценное, она вообще никогда ничего не покупала с рук, зря околорыночные торговцы хламом раскладывали на ее пути свои сокровища. Не мерный лоскут, не скобяные, не уцененные товары, не... и не... и не... Даже книги, продававшиеся по принципу "чем дальше от столицы, тем интереснее", не попадали ей в руки.

Вполне возможно, она искала на рынках киоски с сахарной ватой.
lunteg: голова четыре уха (Default)
"...к восьмому классу я была достаточно нарядной для дружбы" (С, из ЖЖ, но автора не помню)

Возможно, предыстория будет много длиннее и зануднее, чем сама история, но без нее, увы, не обойтись.

Я совсем не была нарядной. Я в школе была ну очень гадким утенком -- с точки зрения любимых одноклассников, конечно: пояснять, что входило в понятие "гадкий утенок" в середине 80-х, наверное, будет излишним. Плюс-минус-бонус-трек -- я была вдобавок еще и отличницей. И председателем комитета комсомола класса. То есть однозначно личность, потерянная для общества. Краем сознания я понимала, что все эти тинейджерские терки -- прах и тлен, и утенком, как и лебедем, мне не быть, потому что я, к примеру, вовсе не птица. Однако подростковый гормон играл, и огорчения были пустяковы и безмерны: вселенные рушились каждый миг и солнца гасли, когда очередная классная красавица брезгливо бросала: ааа, ну эта ... что с нее взять.

Кажется, с первой частью предыстории я управилась в хорошем темпе. В нем же и продолжу.

Одноклассников я не видела много лет, тем более не встречалась ни с кем из них (за исключением одного-двух человек, но это другая история) тет-а-тет: ни повода, ни желания. Но перед самым новым годом карты раскинулись так, что необходимость пообщаться возникла: я проявила добрую волю, на нее откликнулись, и вот я в восьмом часу вечера, с трудом вывернувшись с работы, сижу в сраной шоколаднице, листаю рабочие же бумажки и дожидаюсь О., которую не видела лет так, скажем, много. Ну, десять. Ну, больше, на самом деле. И слегка тревожусь, что не узнаю же.

Надобно заметить, что в школьные времена О. немного гордилась тремя вещами: цветом волос (тот самый, который с возрастом превращается в темно-русый), неплохой фигурой (а чего, молодость же) и леворукостью, негласно подразумевающей, с точки зрения носителя, наличие неких уникальных способностей. Гордилась корректно, негромко, но уверенно. Вот эти три отличительных признака я помнила точно. Все остальное несколько подстерлось -- что взять с пожилого замотанного маразматика?

Поэтому когда в зальчик вплыла немолодая полноватая тетенька, крашеная в истошную блондинку, мне для полной уверенности оставалось только попросить у нее автограф. Однако тетенька меня опередила, узнав без всяких отличительных признаков и с неродным цветом волос -- ой, сказала тетенька, а ты совсем не выросла. Уф. Вот счастье-то. Ты, говорю, тоже не очень. (И так странно говорить "ты".) Не очень, эээ, выросла, привет.

Какое-то время мы вели светскую беседу, в силу возраста -- с уклоном в "кто помер" (а вот встреться мы лет пятнадцать назад -- обсуждали бы "кто родил"). И вдруг тетеньку понесло вспоминать, а как оно там было в школе-то? Кто как на кого смотрел, кто кому что сказал, кто как отреагировал. Я мычу, киваю и усердно ковыряюсь во взбитых сливках, бо с утра не жравши, а вспоминать, кто кому что -- как-то не слишком интересно. Да и забыла я все это. А тетенька напирает, живо описывает детали, интонации... я жру и думаю: елки, что ж ее на школе-то так заколбасило!

Тут -- камера отъезжает, и я отчетливо вижу всю картинку со стороны: напротив прежней красавицы О. -- некогда натуральной блондинки с хорошей фигурой и к тому же левши, -- сидит некогда невнятное, а ныне ярко-рыжее, тощее, как в школьные годы, чмо-энерджайзер и безостановочно жрет недиетические взбитые сливки, держа ложку -- внимание! -- в левой руке. Потому что, в отличие от О., я была и остаюсь амбидекстром. И мне вся эта сто лет назад забытая школа -- похуй.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Не так давно нам попеняли, что мы ничего не рассказываем про крыс. Исправляемся: начнем с того, что они живы и здоровы. Очень здоровы. Физически. Чего не скажешь об их заметно покоцанной внешними факторами психике.

Внешние факторы в лице, то есть в морде Дюшеса, между тем, крыс не замечают и за факторы себя не держат. Спят на диване, грызут коврик в прихожей, потребляют рекомендованные учеными ветеринарами "разные каши с мясом" и исправно гадят в "туалет для щенков "Травка". Выучили команду "сидеть" (сидят), "дай лапу" (левую) и "дай пять" (дают обе лапы, то есть по факту -- восемь). Воруют лифчики и колготки...

Извините, отвлеклась. Так вот, про крыс. Если собака их в упор не видит, то они, напротив, ощущают присутствие агрессора каждой вибриссой. И все еще надеются, что "это, которое жрет нашу кашу" -- тяжелый, темный морок, тьма, сгущающаяся к рассвету, чтобы рассеяться с первыми лучами восходящего солнца.

Тьма, она же внешние факторы, рассеиваться не собираются. Напротив, растут с каждым днем... Извините, отвлеклась. Да, тьма нарастает, и, понятное дело, по этому поводу прогрессивно настроенные Изя и Топа не могут сидеть, сложа лапы. Они протестуют.

-- Послушай, как мы могли это допустить? Как этот черноподпалый гитлер пришел к власти? Почему мы молчали?
-- Мы молчали? Это ты молчал! Я -- жрал! Жрал кашу, жрал салат, жрал крабопалки, потому что чем больше съешь -- тем меньше ему достанется. Я даже жрал клетку, чтобы никому не пришло в голову подселить его к нам. А что сделал ты?
-- Я не молчал! Я гадил: чем больше нагадишь -- тем больше хозяйке убирать. А когда ей надоест убирать, Она избавится от лишнего, от этого гитлера то есть!
-- А ты не подумал, что лишними в таком случае можем оказаться мы?
-- А ты подумал, когда съел весь салат, что Она поймет, что накормить одного проще, чем двоих?
-- Это какого одного? Тебя, что ли?
-- Ну не тебя же. И не меня, кстати. Гитлера. И нас ему заодно скормит, чтобы с похоронами не морочиться.
-- Нам пиздец. Что же делать?
-- Может быть, перестать есть?
-- И гадить. Начнем с гречки.
-- Точно, с гречки. Надоела, зараза...
-- Сбросим лишний вес и оковы...
-- Отощаем, разорвем пищевую цепочку...
-- Это будет тяжело, но мы покажем Ей, что не твари дрожащие.
-- А право имеем!

И пригорюнившиеся было крысы, демонстративно усевшись на кормушку с гречневой кашей, хором затянули на мотив предвоенного танго: "Ожиревшие крысы на крупу тихо дулись..."
lunteg: голова четыре уха (Default)
Десять вещей, которые заставляют меня вспомнить о старости:

1. Прикупленная по случаю удобная, а не прикольная, обувь.
2. Баночка из-под печенья, привезенная из Лондона, в которой я держу кофе.
3. Клеенка, постеленная на столе вместо скатерти.
4. Россыпь родинок на спине и на руках.
5. Музыкальная заставка программы "Время".
6. Горсть мелочи, из которой никак не получается извлечь нужные монетки.
7. Запасы магазинных пакетов -- а вдруг пригодятся?
8. Валидол в косметичке.
9. Футболки сына -- они мне велики.
10. Часы. Особенно те, которые тикают.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Кости собачьи подорожали. Раза в два, наверное.

Собака Дюшес без костей не может никак: десны чешутся, зубы режутся. Как прихватит -- не помня себя тащит в рот все, что оказалось около: обычно это подушки, но случаются и детали одежды, и даже обувь, что в сложившейся внешнеполитической ситуации -- явление апокалиптического свойства. И где в этот момент его гордая осанка? Где смелый взгляд? Глаз мутный, слюна течет, изо рта колготки свисают, фу, гадость.

А потом еще по попе прилетит, сперва чем попало, а потом погрызенным предметом. Бытовое, так сказать, насилие. Опять же гадость.

Во избежание -- и сохранения имущества ради -- я покупаю совершенно каменное "собачье лакомство" неизвестного происхождения. Явно не растение, но и не животное -- гигантский вирус, а то и гриб. Дюшес, втянув с утра жальцем косточкоподбное сооружение, ходит, причмокивая, как соской, день напролет, к ночи закапывает мокрый объедок в мою постель, потом отчаянно ищет, находит и, улегшись поперек моей поясницы, точит, с постаныванием и урчанием. Один_его_день, не забываем фиксировать время и ебошить луки.

Третьего дня косточки кончились, начались диванные подушки, и я, наступив на горло жабе, с песней двинулась в сторону свежеоткрывшегося по соседству зоосалона. Салон блистал свежим гипсокартоном и хомячковыми яйцами, чирикал новенькими амадинами и ворковал услужливыми продавцами: а попробуй не поворкуй, когда у тебя кошачий наполнитель по цене золотого песка.

Было все, но костей нужного вида и цены -- нет. Только платиновые с кристаллами Сваровски, -- деваться некуда. Накупить сраных гребаных костей на полтыщи деревянных оказалось двумя маленькими пакетиками, помещающимися в ридикюль. На один хам, подумала я, вернувшись домой и с трудом вычерпав крошечную упаковку из ридикюля, возьми, бедолага, и пусть тебе приснится зубная фея. А мне -- обувная: она принесет мне несгрызаемую пару сапог.

Но вот пошли вторые сутки, как пес точит эту брульянтовую кость. Она ни фига не сгрызлась, разве что чуть-чуть замусолилась. Потрясающее, нестираемое, неразменное качество. Из чего я могу заключить, что финансовая инвестиция оказалась на редкость удачной: кажется, я нашла, куда вкладывать бумажки, по недоразумению считающиеся конвертируемой валютой. А оставшуюся от вложения копеечку потрачу на обувь, ну так, на всякий случай.

...И все-таки обидно: он грызет в день на бОльшую сумму, чем курю я...
lunteg: голова четыре уха (Default)
Зимой занятий было немного: сидя у окна, отмечать в тетрадке крестиками особой формы количество машин, проехавших слева направо, справа налево или вовсе задом наперед, бывали и такие. Кормить голубей, высыпая через приоткрытую створку окна аккуратно нарезанные кубики черствого хлеба на козырек подъезда. Просматривать три утренние и одну вечернюю газеты, а также журналы "Коммунист" и "Огонек". И вроде все.

К апрелю дед слегка оживлялся и, сопровождаемый сыном, торжественно шествовал по весенней Плющихе в книжный магазин, тщательно обходя ручейки и лужи. Там, поприветствовав продавщиц (несмотря на редкие визиты, они помнили этого покупателя, и даже справлялись о его здоровье у других членов семьи, забегавших в книжный семь раз на неделе), дед покупал две тетрадки школьных контурных карт -- одну для восьмого класса, про СССР, и одну для девятого, про мир.

В контурных картах он каждый день цветными карандашами отмечал ход посевной кампании: отдельно для пшеницы и ржи, отдельно для всего остального -- гречихи, кукурузы, проса. И во всем мире тоже, хотя новости из-за рубежа доходили скупо и были печальными: выручали только страны социализма, а весь империалистический мир стабильно умирал от голода.
lunteg: голова четыре уха (Default)
У кого как, а в мою бытность в институтах среди студентов самыми подлыми считались преподаватели, не терявшие связи с реальностью. То есть те, кто мог, отчитав двухчасовую сугубо теоретическую лекцию, внезапно задать вопрос бытового свойства, неответ на который наглядно демонстрировал, что студент не в состоянии применить только что изложенные законы мироздания к, например, варке пельменей. Девицы-студентки закатывали глаза и возмущались: ну как же, я же все рассказала, как он говорил, зачем он меня спросил про троллейбус (грелку, собачий ошейник... -- подберите пример по вкусу)? он об этом на лекции -- ни слова! Юноши только скрежетали зубами: ах, как неприятно оказаться в дураках.

За то недолгое время, когда мне пришлось подменять преподавателя, я ухитрилась собрать на свою голову все кары мира: а не проси деву с помощью пакета LabView собрать самогонный аппарат... Впрочем, студенты мужеского пола тоже не справились: в ларьках уже было полным-полно яги на любой вкус и кошелек.

К чему это я, собственно? Вчера девочка-технолог посчитала мне ширину корешка 96-страничной книжки, а когда я поинтересовалась, на какой фанере мы будем ее печатать, жутко обиделась: действительно, обидно: шестисантиметровый корешок, показанный на пальцах, выглядит совсем не так красиво, как циферка, записанная аккуратным почерком на бумаге. Отвратительно, прямо скажем, выглядит.
lunteg: голова четыре уха (Default)
-- И тут пришла женщина.
-- Какая женщина?
-- Ну откуда я знаю, какая. Какая-то. Пришла.
-- А зачем ты ей дверь открыл?
-- Не перебивай. Пришла женщина, взяла твои джинсы и затолкала мне в рот.
-- Что-о-о-о?
-- Да. А потом ушла. А потом пришла С. и отругала меня ни за что.
-- И ты думаешь, что я тебе поверю?
-- Нет, конечно. И вообще я вспомнил, это была не женщина, а какая-то такса. Пришла такса, взяла твои джинсы, положила на коврик у двери и пожевала. А я пытался ее прогнать, и прогнал. Взял джинсы с коврика, чтобы положить на место. И тут пришла С...
-- А ты весь такой на коврике у двери с джинсами во рту?
-- Ну да. А таксу я прогнал. И чужую тетку прогнал, женщину то есть. А она меня ругать. А я не виноват. Я джинсы на место нес. Должен же быть в доме порядок?
lunteg: голова четыре уха (Default)
35_matti

35_matti2
(Матти, 2013)

В Китае есть глиняная армия -- к счастью, эта финская вязальщица слишком медлительна, чтобы произвести на свет хотя бы вязаный полк. Liisa Hietanen (Лохья, Финляндия, 1981) произвела на свет около двадцати вязаных крючком и спицами скульптур, но совершенно не собирается наращивать объемы.

вязаные люди и не только )
lunteg: голова четыре уха (Default)
Несмотря на то, что творчество этой художницы засветилось даже на русскоязычных ресурсах, раскопать про нее что-либо помимо указанного на сайте не вышло -- нету. Да, Торонто, да, некоторое количество профильных учебных заведений, да, лепет о том, что вязаные скульптуры посвящены проблемам коммуникации и прошлого, прошлого и коммуникации, коммуникации с прошлым... да, экспонировать только в подвешенном состоянии. Да, обязательно смотреть на тени.

Возможно, больше ничего и не нужно. Смотрите сами.

Screen shot 2014-04-23 at 4.07.29 PM

летать )
lunteg: голова четыре уха (Default)
он никогда не брал от студентов подарков -- а одних дипломников на круг получилось около сотни человек -- разве что копеечные сувениры "с легендой": так дома завелись три черных пластмассовых барашка с крутыми рогами, долженствующие обозначать троих выпускников семьдесят мохнатого года, и пластмассовый же пастух в бурке, не иначе как он сам; копеечная игрушечная гоночная машинка, которую мне разрешалось только разглядывать, не трогая -- как я мечтала ее покатать -- китайская перьевая ручка с золотым -- золоченым -- пером, блудное дитя социалистического Китая, -- бережно хранимый стафф, ныне закопанный в недрах моего -- моего! -- рабочего стола. Мне же от благодарных студиозусов досталась, не без сопротивления с его стороны, курчавая кривобокая капроновая собака и бессмысленная лупоглазая кукла-марина-с-голосом -- звуковой модуль -- пластмассовый цилиндр с дырчатой крышечкой -- вывалился и потерялся почти сразу, и в спине куклы-марины зияла дикого размера идеально круглая дыра.

все, что он мог для нее сделать, он сделал: перевел на вечерний, закрывал глаза на неготовые лабораторки, спрашивал поменьше... взял к себе на диплом: ее родители сгорали у нее на руках от рака, и больше никого во всем свете у нее не было. Диплом, отступив от правил, от которых никогда не отступал, он тоже написал за нее сам, и, извиняясь через слово, что отнимает время, натаскивал по телефону к защите: она сдала на четыре, распределилась -- с его протекцией -- на успешный тогда завод, через месяц после защиты схоронила мать и отца... потом позванивала по праздникам, звала на свадьбу, рассказывала о сыне... все как-то катилось.

после его первой больницы я нашла ее телефон: хотела было попросить навестить преподавателя, но не успела: она прибежала незамедлительно, и заходила потом не один раз, и звонила чаще -- но, как всегда, никто во всем свете не мог ему помочь: спустя семь лет, в последней больнице, она кормила его с ложечки, пока я делала то же самое дома с его женой.

и протянутый ею на похоронах конверт -- мы тут собрали, Наташа, возьми -- был единственными деньгами, взятыми от студентов за всю его жизнь.
lunteg: голова четыре уха (Default)
10273841_494323267363919_8856686631919320815_n

Первого мая мы косплеили мою бабушку. Понятное дело, больше полувека разницы, да и между мной нынешней и ею тогдашней тоже лет так десять, наверное. Зато зонт тот же самый, и платьице в цветочек, и выражение лица -- чисто маргаритпавловна (я старалась).

Сегодня различий стало еще меньше -- у меня родился внук.

Старшенькая подарила мне еще немножко бессмертия.

(Подробности для теток: утром зачет + экзамен, днем 32 РД, вечером ЕР, быстро: что-то около четырех часов на, собственно, процесс. Фирменный стиль, чего там.)
lunteg: голова четыре уха (Default)
Моя бабка начала рожать старшего сына в стогу сена в санях, а закончила -- в бане, под присмотром повитухи из глухой карельской деревни с дивным названием Княжий Погост. Вообще-то планировалось, что сын красного командира появится на свет в больничке города Петрозаводска, но немножко не доехали. Бывает.

Моя мать начала рожать меня в стогу сена на Ленинградском вокзале, а закончила в Вышнем Волочке, славабогу, в московском роддоме: уехала, но не туда, куда собиралась. Как всякой зверушке в ожидании приплода, ей хотелось забуриться где потише и потемнее, и вообще-то планировалось размножиться в больничке города Боровичи, но немножко не доехали. Бывает.

Я начала рожать старшее чадо в стогу сена на кухне, лепя пельмени (мельчаем-с, ага): угощать маму: она собиралась навестить глубоко беременную дочь, и в момент рождения внучки гужевалась все на том же Ленинградском вокзале в ожидании поезда. Ну, хоть кто-то в дороге, выдохнула я, но по полной оттянулась на младшеньком, немножко сбежавши из роддома в родах (но потом все-таки вернулась).

Крошка не посрамила семейной традиции: ее прихватило в стогу сена в метро, когда она возвращалась из института, сдав зачет по физкультуре и экзамен по-чему-не знаю. Трешак закончился в ставшем уже традиционном роддоме, но начало было все-таки эпическим, особенно физкультура. (А сегодня, не выходя из роддома, она сдала еще один экзамен: считай, переплюнула всех и разом.)

Да, так об одеяле. Про то, в какие знамена и шинели заматывали сына моей бабки, родившегося в бане, история умалчивает. А одеяло прикупил мой папаша, когда стало ясно, что ребенок родился голым. Никаких запасов, конечно, никто не делал: все должны были прикупить в райцентре. Умиленный молодой отец отправился в "Детский мир" на площади Дзержинского и -- выбрал. Отечественное (других не завозили), ярко-алое, цвета качественного пионерского галстука, атласное ватное одеяло и синюю колясочку. Родня охнула, а папа недоумевал: что он сделал не так?

Одеяло оказалось живучим, и в год тотального безденежья, странным образом совпавший с годом рождения старшенькой, именно в нем, за неимением лучшего, я вынесла дочку из роддома. Ну а с сыном пошло по накатанной, от добра добра не ищут: он ехал домой в том же алом ватном одеяле. И то, какая складывается ватно-одеяльная традиция, мне совсем не нравилось.

Поэтому самому мелкому было решено прикупить новое одеялко: хотя старое за сорок с лишним лет нисколько не поменяло колера, оставаясь задорно алым, разве что заметно свалялось. И что? В двух интернет-магазинах одеял с нужными тактико-техническими характеристиками не оказалось, в третьем форма заказа повисла насмерть, а телефонный разговор с оператором прерывался как минимум дважды. Но товар, ура, был, а вот курьеры на праздники ушли в аут. Зато ближайший пункт выдачи заказов рядом, только речку перейти... вот уже час я жду, что мне подтвердят наличие одеяла -- не отечественного, не алого, не ватного.

И уже не верю, что дождусь. Потому что традиция.
lunteg: голова четыре уха (Default)
-- И-и-и... раз! Навались! И-и-и... два! И... -- дверь распахнулась, и на пороге клетки замерли две крупные черно-белые крысы.
-- Тихо! Идет? -- прислушался Изя.
Топа нетерпеливо переступил с ноги на ногу.
-- Тс-с-с! Ну, идет?
-- Идет!
-- Давай!!!
И из взломанной клетки прямо мне под ноги полетели хлопья разноцветного бумажного наполнителя с игривым названием "Конфетти" вперемешку с крысиным дерьмом.
-- На тебе! Вот тебе!
-- Три дня! Три дня на сухих кормах!
-- Подстилку не меняла!
-- Гулять не пускала!
-- За ухом не чухала!
-- Где крабопалки? Где салат?
-- Вот тебе за корм "Вака"!
-- За немытую поилку!
-- За победу!
-- На Берлин!
-- Крым наш!
-- Роисся вперде!
А я-то их за умных держала.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Шерсть это хорошо. Шерсть у нас везде. У нас много шерстяной одежды, шерстяные одеяла, подушки, простыни и диваны, а также пол, покрытый черным шерстяным кружевом. В шерсти кресла и столы, книжные полки и платяной шкаф, ванна, раковины и унитаз. Можно сказать, что мы купаемся в шерсти.

Шерсть утепляет. У нас утеплены скатерть, стаканы, тарелки, вилки и ложки. Ножи и зубные щетки. Туалетная бумага и пятка младенца. У нас везде шерсть. У нас тепло.

Даже в роддом мы передали немного шерсти для утепления -- в запечатанной пачке стерильных послеродовых прокладок. Как нам это удалось -- не спрашивайте, сами не знаем. Зато получатель был приятно удивлен, получив такой добрый и теплый привет из отчего дома.

Носитель домашнего добра, тепла и уюта -- Дюшес -- щедро делится своим богатством с окружающими. Окружающие счастливы, но немного удивлены: такса мала, а шерсть бесконечна. Наверное, внутри таксы вмонтирован маленький шерстяной генератор, непрерывно вырабатывающий высокосортную подпушь и ворсину иссиня-черного цвета. Из чего, спросите вы? Из пространства и времени, не иначе, только они бесконечны так же, как эта гребаная вездесущая шерсть.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Одна из моих бабушек -- не совсем бабушка, а такая, внуки которой называются внучатыми племянниками, -- умела определять беременность на ранних, до четырех недель, сроках. Ну как "определять" -- она видела (нет, наложением рук и зарядкой воды не баловалась никогда, ни-ни-ни, просто была эмпатичным, наблюдательным и спокойным человеком). Самим беременным, во избежание нездоровой популярности, она ничего не рассказывала, искренне полагая, что уж сама-то женщина хоть что-то о себе да знает (меня она тоже так "увидела" -- в четыре пренатальные недели -- и промолчала, что стоило моей маме декретного отпуска: врачи, как водится, ошиблись, и я родилась в первый день заслуженного декрета). Но вернемся все-таки к бабушке: зная за свою то ли странность, то ли способность, она с детства хотела стать акушеркой: я, говорила, вижу ребенка и поэтому могу помочь: и в самом деле: такое ходячее узи вполне могло бы пригодится в эпоху развитого сталинизма.

После деревенской школы бабушка пошла на рабфак при медицинском училище, а потом поступила и в само училище, но дальше второго курса не продвинулась: семью раскулачили, несостоявшуюся акушерку отчислили, однако поработать в роддоме она успела -- и санитаркой, и медсестрой. Что и как у нее там складывалось, история умалчивает, но про одни роды она рассказывала.

Рожала жена разнорабочего с комбината (совсем не надо подробностей, что это за разноработа и что за комбинат: достаточно, что все происходило в довоенном райцентре, глухом уголке Ленинградской тогда области), рожала трудно: по сердцебиению врач определил, что беременность двухплодная, и что роженица, что ее супруг вовсе не были счастливы, у них и так уже было двое детей, а жилья -- пятнадцатиметровая комната в полуподвале. Бабушка сидела с бедной женщиной (жалко же, мучается) и мучилась не меньше: она видела не два, а три плода: двух девочек и слабенького мальчика. Врач принял одну девку, потом, спустя минут двадцать, вторую, и собрался на перекур. Бабушка -- хотя тогда-то она была молоденькой медсестрой -- подергала доктора за рукав и попросила не уходить, потому что вот-вот пойдет третий. Доктор подивился на соплячку -- какой третий? -- и не спеша направился в больничный дворик: ненадолго: вернуться пришлось бегом.

Третий родился, как бабушка и видела, слабеньким, синюшным, еле откачали. Три кулька отправились в детское отделение, роженица в палату, а врач, прихватив прозорливую медсестричку, -- в винную лавку за спиртным: не для себя: предстояла встреча со отцом тройни, к которому наши медработники и направились, затарившись поллитрой.
Бабушкин рассказ (а я слышала его не раз и не два, по собственной, надо заметить, а не бабушкиной, инициативе) обрывался на фразе "и тогда он прыгнул в окно". Трагизму ситуации добавляло то, что окна единственной комнаты, которую занимала теперь ну очень многодетная -- пять детей и двое родителей -- семья -- находились под потолком, чуть не в двух метрах от уровня пола: полуподвал есть полуподвал.

А врач, додавив брошенные счастливым отцом поллитра, долго еще выговаривал радивой медсестричке: зачем, мол, позвала, умер бы третий в родах -- все б семье полегче было: дал господь детей, да с подморцем, как в деревнях говорят. Бабушка про увиденные беременности еще и поэтому никому никогда не рассказывала.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Рассматривать чужих младенцев не слишком прикольно, а вот истории-из-жизни вызывают гораздо больше интереса. Наверное, именно поэтому -- ну и еще из чувства глубочайшей эмпатии сами-знаете-к-кому -- я в последнее время почитываю ру-перинатал (актуально, не правда ли? самой смешно, но вот подсела). И несколько дней назад там проскочил пост жанра "отчет о родах" (кто читает, тот поймет), но не в роддоме или стогу, а в машине скорой акушерской помощи -- вот такое у нас в Мск появилось ноу-хау, специализированная акушерская. Казалось бы...

Если бы мы месяц с небольшим назад не поебались об эту самую скорую акушерскую, я, наверное, слегка подивилась и слегка же попечалилась бы этой истории, чего на свете не бывает. Тем более, что женщина, ставшая мамой в салоне барбухайки, и сама отнеслась к событию не то чтобы совсем легко, но и без фанатизма и "я с ними разберусь": нормальное отношение: ребенок важнее. Вот только напрашивается вопрос: какого черта?

...Потому что у нас все тот же месяц с небольшим назад события развивались примерно так. Утром 7 мая крошка, охваченная трудовым и учебным энтузиазмом, посетила женскую консультацию, где была отпущена гулять дальше, еще пару недель, затем направилась сдавать экзамен (вернее, получать запись в зачетку), а следом -- зачет по физкультуре (кафедра физкультуры Полиграфа теперь может гордиться: их студентка в один день сдала нормативы по бегу и метанию гранаты и родила ребенка: пусть нормативы были сугубой формальностью, но это должно стать студенческим фольклором, я считаю). Возвращаясь домой, девушка почувствовала, что у нее сильно-пресильно заболел бок (и не просто бок, а весьма проблемный бок, который может и должен болеть вне зависимости от срока беременности), кое-как доковыляла до дома, вызвонила меня с работы -- ну тут я не торопилась, конечно, бо с боком, понятное дело, ничего экстренного случиться не могло -- и я, поглядевши на посеревшую крошку, набрала сакральное "03". И вот тут меня ждало первое удивление: звонок не был переадресован в таинственную "акушерскую скорую", нет: мне предложили записать и набрать семи-(то есть десяти, на самом-то деле)-значный номер. Ок, подумала я, а если что срочное? кто будет писать и набирать? хорошо, что мы никуда не торопимся, -- и записала, и набрала. И дозвонилась почти сразу, и минут пять-семь объясняла диспетчеру, что, у кого, когда, кто кому вася и прочие подробности. И диспетчер меня обнадежил: ждите. Ну и подождем, что ж.

И мы ждали. Мы ждали, и ждали, и ждали. Мы собрали сумку на дородовое, потому что куда же ехать с больным боком, как не на дородовое. Мы проверили сумку для родильного -- так, потому что ждали и ждали. Мы переделали еще уйму всяких неважных дел. А скорая акушерская ехала и ехала.

Машина приехала через час. (За это время вполне можно родить, между прочим.) Немолодая фельшерица уселась писать бумажки раньше, чем спросила, что случилось. Писала долго. Потом я металась по дому в поисках градусника -- обязательно ртутного! вот ведь ей вперлось, -- потом фельшерица еще немножко пописала, а потом позвонила диспетчеру и обстоятельно обсудила ситуацию под мои уже выкрики: на дородовое! нужно узи! и крошкины корчи, потому что бок болел все сильнее. (Тем временем фельшерица обсуждала с диспетчером, могут ли быть роды на 37 неделе срочными или они все же преждевременные.) И наконец диспетчер дал добро, я подхватила мешки, и мы потрусили к машине.

До роддома, в который крошку повезли, дорога, при нормальном раскладе, занимает десять минут. Увы-увы, седьмое мая -- день очередной репетиции очередного парада очередной победы, и дорога почти стояла, но обошлось. Со времени набора 03 до того момента, когда крошка зашла в двери медучреждения, прошло -- я проверила по телефону -- два с половиной часа. (И за это время вполне можно родить, да.)

Все это время мы искренне ехали на дородовое, и фельдшерица -- медработник среднего звена, между прочим, -- вполне поддерживала эту точку зрения. И только когда к крошке в приемном прицепили ктг (и кстати, вывели его на внешний динамик, так что я, сидя под дверью, слышала, как стучит Степкино сердечко), фельдшерица, пробегая мимо меня с пачкой бумаг наперевес, испуганно (интересно, почему? сама себя испугалась?) конфузливо шепнула: узи показывает схватки. Пока я делала "ап-ап-ап", поняв, что медработник спутал узи и ктг, и вообще чуть было не случилось больших гадостей, но бог миловал, она исчезла в направлении машины.

Ну а потом все пошло как положено: крошка выплыла ко мне из приемного в фирменном роддомовском декольте, тут же нам под ноги потекли воды, и сомнений не осталось... А до Степкиного рождения оставалось три часа: совсем немного для первых родов, верно же?

В общем, я думаю, а на хрена нам такая акушерская скорая-то нужна была? Дали бы обычную машину, да побыстрее, и везли тоже побыстрее, потому что говорят же люди "срать да родить -- не годину годить".
lunteg: голова четыре уха (Default)
это мой папа и я. папе здесь сорок один, мне -- полгода. с тех пор прошло много лет и еще один год.

10346105_529920563804189_7192614992505613488_n

Я так забегалась сегодня со внуковыми документами, что не успевала оперативно поблагодарить всех, кто поздравил: сделаю это здесь и сейчас: Спасибо! Спасибо!
lunteg: голова четыре уха (Default)
Когда я стану старенькая, я пойду работать продавцом в магазин секонд-хенд. По-моему, секонды – единственное уцелевшее поле чудес, на котором можно нарыть на грош пятаков: найти что-нибудь веселое, или замысловатое, или практичное-полезное, но подходящее только и исключительно тебе одной, а заодно бескорыстно порадоваться чужим удачам: бескорыстно – потому что не только на вкус и цвет, но и на размер нет и не может быть никаких товарищей.

Я и сейчас настолько немолода, что помню, как появились самые первые секонды. В Питере это был магазинчик какой-то неведомой религиозной конфессии на Пионерской, приторговывающий голландской гуманитарной помощью, и актовый зал медленно помирающего военно-промышленного НИИ где-то на набережных за Новочеркасской: добираться туда приходилось по колено в грязи, тротуары в той части города отсутствовали как класс. Институтчики, закупив сотню, примерно, тюков одежды, не долго думая, выкинули из актового зала ряды кресел и загрузили немаленькое пространство разноцветным тряпьем в три яруса.

Никакой рекламы у вышеозначенных заведений не было, слух о них передавался из уст в уста, от местных жителей – широким массам населения. Мне про оба места рассказал бывший свекр, хорошо знавший мою страсть к барахолкам, комиссионкам и вообще трешовым местам продаж товаров народного потребления. Год? Год был, кажется, 1992-й, а может, и 1991-й, в общем, действительно самое начало.

Голландцы оказались совершенно бездарными – втридорога, добротно и нудно, обычный магазин поношенных вещей. А вот ниишники – просто праздник, что сам процесс, что результат. Прямо от входа, где на колченогом столе гужевались потерханные магазинные весы (сейчас, кажется, в секондах на вес уже почти ничего не продают) начинались развалы тряпья, сначала – по колено, а ближе к середине зала нужно было карабкаться на тюки. Найдя в плотно спрессованном тряпье слабину, следовало нащупать «поддающуюся» тряпку и потянуть: таким образом достигалась некоторая «свобода» соседних тряпок, и в тюке можно было начинать рыться. Именно поэтому вся поверхность тряпичных тюков была усеяна своеобразными воронками – женщины (понятное дело, что в тряпках копались в основном женщины) «раскапывали» мануфактуру, пока хватало длины руки, а потом переходили на новое место.

После нищеты советских и перестроечных прилавков, дороговизны и однообразия кооперативных лотков, гнусного качества только начавшего появляться на рынках китайского ширпотреба актовый зал безвестного НИИ был круче подиумов модных домов. Тетки с серыми – а откуда взяться другим при жизни в очередях – лицами вытаскивали одну одежку за другой и, возможно, впервые в жизни подбирали юбку к блузке, а весь наряд – к себе, а не по принципу «что достали – то и носим». О, -- восторгалась одна, -- красные брюки! – и кричала, обращаясь к своей товарке, -- Зоооооя! Ты красные брюки наденешь? Зоя, невидная из-за тюков, откликалась: тут пиджачок к ним, как раз на тебя, к красным штанам хорошо будет! – и потом обе с энтузиазмом бульдозеров разрывают горы шмотья в поисках подходящей к внезапно сложившемуся комплекту блузки (про комплекты советскую женщину учили журналы «Работница» и «Крестьянка»: учить-то учили, но дальше, чем «синенькое идет к красненькому» в быту осуществить было невозможно: дефицит-с, носи что купил или сам сварганил). Женщины разрумянивались, щеки у них горели, глаза блестели, и они становились похожи на обычных людей, прогуливающихся по здоровенному торговому центру в неспешном шопинге.

Актовый зал просуществовал совсем недолго, месяца два или три. В последние дни по углам лежало несколько жалких кучек совсем откровенной рванины, все остальное было разобрано, даже тюк национальных тирольских мужских костюмов (ну там шляпка с пером, белая рубаха, кожаные шорты) – их, похоже, сдал в помощь утопающей ядерной державе то ли австрийский, то ли немецкий ансамбль народного танца. Интересно, куда в этих шортах ходили жители Санкт-Петербурга? В городе стремно, а на даче комары.

А потом наступила эра раскладушек на Пионерской. Но о них как-нибудь в другой раз.
lunteg: голова четыре уха (Default)
На лето меня ссылали к бабке в райцентр. Бабка, уже пенсионерка, продолжала жить в служебной квартире на первом этаже ветеринарной станции, которой некогда заведовала. Ветеринарная станция в райцентре -- это совсем не кошечки-собачки, как в столице, но и не очередь из баб и мужиков с захворавшими козами в поводу, вовсе нет: это серьезное государственное учреждение, призванное следить за чистотой сельхозпродукции животного происхождения. МРС и КРС в особо крупных размерах, короче. Эпидемии и эпиозотии. Ящур, бешенство и сибирская язва. В общем, все очень сурово и чужие здесь не ходят.

Двухэтажный деревянный купеческий дом на высоком кирпичном фундаменте стоял в самом центре города. Вход с улицы, в дверь под черной с золотом вывеской, был перманентно закрыт, все ходили через черный ход со двора. Во двор вела калитка, прорезанная прямо в глухих высоких воротах, с высоким же порожком, через который я перманентно же наворачивалась прямо в тротуарную плитку не меньше пары раз в сезон. Да, плитку: выложенные керамическими квадратиками улицы были своего рода визитной карточкой райцентра, градообразующим предприятием которого был комбинат огнеупоров -- керамика, да не та, что на кухонной полке: жаростойкие кирпичи, трубы, цоколи (цоколя, как говорят ламповщики) для ЭЛ, и из отходов -- розово-желтая тротуарная плитка для родного города. Сейчас ее, кажется, уже почти всю закатали асфальтом, а жаль.

Двор был мощен булыжником, с неизменной кашкой-ромашкой между серыми каменными лбами. Черный ход -- через обитую черной же клеенкой тугую дверь на невысоком крылечке -- вел в крошечную прихожую, из которой крутая лестница уходила наверх, в лабораторию, а длинный, холодный в любую погоду, коридор -- в огромную кухню и дальше, в жилые комнаты -- две отдельные и одну проходную. Где-то там же, в прихожей, примостилась узкая дверка в уборную, но меня туда не пускали, полагая предельно негигиеничным, если ребенок пользуется общей уборной: моим уделом был горшок, да и лет-то мне было как раз для горшка.

Лето я проводила снаружи дома. Как заставить себя вспомнить? Можно просто пойти от калитки по двору. Вот справа заросшая черт знает чем и непременными мальвами клумба -- где-то в ней прабабка закопала пистолет, притащенный другой бабкой, двоюродной, из фронтовых госпиталей -- "чтобы инвалидка не застрелилась". Стол и лавка -- для вечерних чаепитий, но в моем детстве на улице уже никто не чаевничал. Дровяные сараи (в доме было печное отопление): один по делу, его загружали с машины уже колотыми дровами, второй -- мой: та самая бабка-"инвалидка" устроила мне там летний домик: поклеила розовые бумажные обои местной же фабрики, поставила старую мебель, и в дождь стало можно не уходить с улицы. Дальше начиналась вотчина шоферов -- пара "их" сараев, набитых под завязку железным хламом, и бывшая конюшня, превращенная в гараж для трех железных коней -- всепроходного козлика, ветеринарной барбухайки и неопознаваемого древнего грузовичка. Все три автосредства были снабжены знаком ветеринарной службы -- синим крестом в белом круге. Шоферов было двое -- мужичка, мелкого и иногда пьяненького, я почти не помню, а вот водитель, точнее, водительша козлика, Галя, была моей любимицей. Во-первых, она была цыганка с кочевыми еще родителями, о которых иногда рассказывала и сокрушалась. Во-вторых, носила гэдээовский джинсовый комбинезон, невесть какими путями добравшийся до райцентра, где в начале семидесятых форсили в лучшем случае польскими мешковатыми джинсами. В-третьих, она давала мне посидеть за рулем своего автомобиля -- шикарным рулем, оплетенным проводками в разноцветной изоляции, подержаться за ручку переключения скоростей, снабженную роскошным набалдашником с рррозовой рррозой, замершей внутри прозрачного гладкого плексиглаза, потрогать плюшевые бомбошки занавесочки над лобовым стеклом. А вот плетеных рыбок и чертей тогда еще не было, одноразовые капельницы, из которых их мастерили, появились позже.

Галя, мятежная цыганская душа, ни на одной работе не выдерживала больше сезона. Хотя детское лето длинное, но на моей памяти она успела поработать в городской "Скорой", у нас в ветеринарке, немножко -- в аэродромной службе (да, в райцентре был аэродром, и однажды все та же Галя, пользуясь авиазнакомствами, покатала меня над городом на "кукурузнике") и, наконец, приземлилась в ГАИ. Там счастливо вышла замуж и, кажется, остепенилась.

В торце двора вместо забора стоял одноэтажный оштукатуренный и беленый то ли барак, то ли просто одноэтажный дом: окна занавешены, двери заперты. Когда-то там были квартиры работников лаборатории, но в мою бытность в райцентре рядовые сотрудники обзавелись более комфортным жильем. Продолжение этого дома-барака в левой части двора использовалось для всякого зверья -- в одной комнатухе со входом прямо с улицы в огромной клетке содержались десятки (а то и сотни) белых мышей, в другой, точно такой же, полчище морских свинок, дальше голуби и куры, которых никогда не выпускали на улицу. Мне прямо сказали и не раз повторили, что это для опытов и никого трогать голыми, без перчаток, руками нельзя. И потом, их было столько, что они не воспринимались как живые существа, так, шуршащая биомасса с острым запахом. А рассматривать глазки-ушки-носики мне не давали. Подходить к виварию без сопровождения взрослых вообще запрещалось -- "там зараза".

Положим, зараза обитала не там: и заражали, и просто брали кровь прямо над бабкиной квартирой, на втором этаже дома. Но об этом мне совсем не обязательно было знать.

Ах, да. Сразу за гаражом располагалась еще один крошечный сарайчик, в котором жил самый страшный персонаж моего лета -- баран Борька. Он отличался буйным нравом, и справиться с ним могла только лаборантка, полная немолодая женщина: почему-то именно к ней он воспылал нежными чувствами, тогда как всех остальных беспощадно разгонял по двору, если, конечно, удавалось вырваться на волю. До сих пор помню, с каким глуховатым звуком ударялись в захлопнувшуюся за мной тугую дверь его рога -- гонял он меня знатно, от гаража до черного хода без остановки. Борька тоже предназначался "для анализов", ну и еще немного для шерсти: пару раз за лето силами двух шоферов -- Гали и мелкого мужичонки -- а также лаборантки, ее мужа и какого-нибудь колхозно-совхозного гостя барана укладывали на бок и стригли. Куда девалась основная масса серовато-желтой пахучей шерсти, я не знаю, но отдельные ее клочки после экзекуции еще долго полеживали между булыжниками, запутавшись в редкой травке.

Осенью полуобросшего барана запихивали в барбухайку и увозили "домой: он же на лето приезжал, как и ты", говорили мне. Я кивала и бежала собирать игрушки: скоро в Москву, к маме и папе. Надо ли отмечать, что каждый год баран был новый, в конце концов, они все на одно лицо.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Истошным голосом, 48 кеглем: простите, люди добрыя! еще три тыщи ведер (зчрк) еще полтора года. но я фильтрую и ваще почти ничего не писала.

May 2017

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
212223 24252627
28293031   

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 22nd, 2017 10:14 am
Powered by Dreamwidth Studios