lunteg: голова четыре уха (Default)
...Что, может быть, останется на рельсах не голова, а лапа...

Самое страшное -- сон из детства про то, как я не могу попасть домой: то ящерицы-лестницы проводят мимо двери, то вход в подъезд вроде есть, а вроде и нет, глухая стена между двух ложноклассических колонн, а то и вовсе нужный трамвай, всегда трамвай, сворачивает не на тот путь, и все дальше, все дальше.
Самое важное -- проходя по мосту, не смотреть на окна дома: там навсегда остался тот страшный, неестественный синий свет газовой горелки в кухонном окне, с которым сон сбылся, но не отпустил.
Самое бесполезное -- стараться забыть об этом.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Она наливала в стеклянную бутылку из-под кетчупа кипяченую воду, укладывала в сумку пачку печенья, и мы шли открывать новые земли: на автобусную остановку: сегодня едем маршрутом 2, на Вельгию. Выходили на конечной и брели вдоль дороги, рассматривая все и вся. Здоровались с чужими бабушками, останавливались передохнуть и умыться у колонки, заходили в незнакомое сельпо -- не покупать, поглазеть: доходу у нее было -- двадцать один рубль семьдесят копеек пенсии, ну а я и вовсе безденежная: ей было пятьдесят восемь, мне -- пять.
Наверное, надо какое-нибудь поясняющее продолжение, но и так сойдет. Разве что я все чаще чувствую себя ею.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Подниму старое жежешное, и не потому что апрель, а просто со дня на день грохну жж, а на пост стоит куча ссылок: пусть будет под руками, а то все мучительней вспоминать, в котором году я это все это дело собрала. Ну и чтобы искалось полегче, вот, иногда по делу бывает надо. И еще какая же я умница, держала все картинки на сторонних платформах.


История не имеет сослагательного наклонения. Поэтому, поднимая спорную и трагическую тему -- использование собак в космических программах -- я ни в коей мере не склонна обсуждать этичность чьих бы то ни было поступков. Я только хочу вспомнить их так же, как обычно вспоминают людей, совершивших героические поступки: имя, дата, фотография. Потому что дорогу людям в космос, и тут от фактов никуда не денешься, проложили собаки.

«Жива будет собака, будет жив и космонавт!» (Валерий Быковский)

012_034

За период с 1948 по 1961 годы в СССР было подготовлено и осуществлено 29 пусков геофизических ракет, осуществлены полеты 2 искусственных спутников Земли и 2 космических кораблей-спутников. Были поставлены эксперименты на 48 собаках, из которых 15 животных летали по 2 и более раза. Использование собак, согласно некоторым публикациям, продолжалось до начала 80-х годов.

Фотографии четвероногих испытателей, за исключением пяти самых известных, так и остались в пожелтевших отчетах военных и ученых. Даже кличка собаки, которую она получала, поступив в ВНИИ авиационной медицины, на базе которого в 1947 году была создана лаборатория, занимавшаяся проблемами физиологии при высотных полетах, оставалась с ней не до конца. Причинами тому были, с одной стороны, секретность -- представители разных ведомств по-разному именовали одно и то же подопытное животное, с другой стороны -- публичность: если опыт удавался и о нем сообщали в СМИ, то имя собаки могли заменить на политкорректное и более благозвучное. Варианты кличек в списке указаны в скобках. Большая их часть широкой публике неизвестна: но у меня дома упоминали Лисичку и Мишку: папина студентка-дипломница в конце пятидесятых по распределению была направлена инженером в лабораторию и впоследствии немного рассказывала о своих питомцах. Их было много, гораздо больше, чем показывали в телевизоре и писали в книжках.

Дорогу в космос проложили собаки )
lunteg: голова четыре уха (Default)
Эту историю я рассказывала в прошлом году невропатологу, уговаривая не укладывать меня в больничку: нехорошо там, да и нечего мне было там делать: невропатолог впечатлилась, снизошла, но вызывала на прием чуть ли не раз в неделю. Только позже я поняла, что ей надо было убедиться, что меня не трехнуло повторно и я жива. Ну, убедилась, чо.
Так, собственно, история. Про колбасу.
Летом 2007 мама загремела в больницу с травматическим инсультом. Ее уложили в палату, которая гордо именовалась "неврологическая реанимация", ну а на самом деле это была обычная комнатуха в самом конце больничного коридора, куда свозили безнадежных и бесперспективных: десять коек, десять теток в коме разной степени тяжести, выписка в два адреса -- в морг и овощем на руки родственникам. Третьего, как правило, не случалось.
Больные, в принципе, все были одинаковыми: поступали заблеванными и зассанными после тяжелых инсультов, через день -- усилиями родни или, если повезет, прилежной или проплаченной санитарки, слегка отмывались и обзаводились хозяйством -- памперсами, одноразовыми пеленками, зондовым питанием (это у кого родня побогаче); одной тетке на моей памяти даже приволокли противопролежневый матрас и водрузили поверх казенного: ну и трон у нее получился! Катетеры с мешками, понятное дело, кружечки для бесполезных уже искусственных челюстей, иконки -- джентльменский набор. Так и полеживали. Кому везло -- умирал быстро.
Родственники ан масс сидели "при своих" чуть ли не сутками или нанимали сиделок. Иногда даже приходили целые делегации: ну как тут наша бабулечка? А что доктор сказал? Дежурящий родственник с натянутой улыбкой излагал подробности беседы с лечащим врачом: здоровье бабулечки крепло день ото дня, не иначе. Затем собеседники перебирались в коридор: надо было решать, кто, собственно, заберет бабулечку к себе. Или там уверить забирающего во всесторонней поддержке. Моральной. Материальной. Короче, пиздец.
К той бабке никто не приходил. Ее привезли ночью -- без сознания, с непроизвольными движениями рук, и сгрузили на койку -- вряд ли дотянет до утра-то -- натянув памперс, стыренный из соседской тумбочки (для таких, одиноких, санитарки всегда тырили памперсы, а мы делали вид, что не замечаем: отдать на общие нужды пачку было невозможно: медработники барыжили бумажными трусами почем зря).
Утром бабка была еще жива. И через утро тоже. И через два. Кормить ее начали на четвертый, что ли, день -- глотательный рефлекс тоже был нарушен, тарелки с киснущей по жаре едой стояли нетронутыми на тумбочке от одной кормежки до другой, да и шевелить руками в заданном направлении человеку в коме не по силу. Сердобольная санитарка помазала около пересохшего рта манку, вздохнула, забрала тарелку и ушла. Вечером повторила манипуляцию: и тут ей показалось, что старуха сглотнула.
На следующий день бабка начала при виде ложки исправно открывать рот и глотать запихнутое в него. Еще через неделю -- поворачиваться в сторону еды. Потом -- поправлять одеяло и пытаться приподниматься: врач велел привязать к спинке кровати что-то вроде вожжей: бабка зацеплялась за ремни и подтягивалась. Вскоре она уже сидела, потом начала спускать ноги с кровати, удерживать и доносить до рта ложку, пить из кружки... Ожила. Весь процесс занял недели три.
Все это время к ней никто не приходил. Мы подкармливали -- йогурты, детское питание, соки, -- разговаривали как разговаривают с маленькими детьми, умывали и расчесывали, но, конечно, после того, как приводили в порядок "своих" -- так и лежавших бессмысленными тушами на противопролежневых и просто матрасах. За три недели в палате умерло четверо, все у нас на глазах. А безнадежная беспризорная бабка -- оживала.
В тот день, когда она встала на ноги и прошла несколько шагов, опираясь на край кровати, к ней пришел сынишка -- субтильный стеснительный пьянчужка средних лет. Молча вытащил из пакета и водрузил на тумбочку, где сиротливо тусовались казенная чашка и яблоко, передачу -- батон сырокопченой колбасы. Дееспособные обитатели палаты -- родственники и сиделки -- наперебой начали рассказывать блудному сыну, какая его мамаша молодец и как ее хвалят врачи. И что колбаса, конечно, для нее еда не совсем подходящая, а вот кефирчика какого-нибудь, пюрешечки, тертого яблочка...
Мужичонка совсем сконфузился и, видимо, от смущения, начал методично обгрызать передачку... так и отъел почти половину батона. Остатки тихонько уложил между яблочком и чашкой, попрощался и исчез за дверью. Больше мы его не видели.
А бабку перевели из "реанимации" в обычную палату -- на реабилитацию. А потом и вовсе выписали -- домой, в коммуналку, где соседи, по ее словам, очень хорошие, только на ее комнату заглядываются, а у нее же сын. (Да, речь тоже вернулась.) Хотя ходила она еще не очень, с опорой -- по стеночке или вот с ходунками. Но с ходунками почему-то хуже, чем просто по стеночке.
lunteg: голова четыре уха (Default)
На лето меня ссылали к бабке в райцентр. Бабка, уже пенсионерка, продолжала жить в служебной квартире на первом этаже ветеринарной станции, которой некогда заведовала. Ветеринарная станция в райцентре -- это совсем не кошечки-собачки, как в столице, но и не очередь из баб и мужиков с захворавшими козами в поводу, вовсе нет: это серьезное государственное учреждение, призванное следить за чистотой сельхозпродукции животного происхождения. МРС и КРС в особо крупных размерах, короче. Эпидемии и эпиозотии. Ящур, бешенство и сибирская язва. В общем, все очень сурово и чужие здесь не ходят.

Двухэтажный деревянный купеческий дом на высоком кирпичном фундаменте стоял в самом центре города. Вход с улицы, в дверь под черной с золотом вывеской, был перманентно закрыт, все ходили через черный ход со двора. Во двор вела калитка, прорезанная прямо в глухих высоких воротах, с высоким же порожком, через который я перманентно же наворачивалась прямо в тротуарную плитку не меньше пары раз в сезон. Да, плитку: выложенные керамическими квадратиками улицы были своего рода визитной карточкой райцентра, градообразующим предприятием которого был комбинат огнеупоров -- керамика, да не та, что на кухонной полке: жаростойкие кирпичи, трубы, цоколи (цоколя, как говорят ламповщики) для ЭЛ, и из отходов -- розово-желтая тротуарная плитка для родного города. Сейчас ее, кажется, уже почти всю закатали асфальтом, а жаль.

Двор был мощен булыжником, с неизменной кашкой-ромашкой между серыми каменными лбами. Черный ход -- через обитую черной же клеенкой тугую дверь на невысоком крылечке -- вел в крошечную прихожую, из которой крутая лестница уходила наверх, в лабораторию, а длинный, холодный в любую погоду, коридор -- в огромную кухню и дальше, в жилые комнаты -- две отдельные и одну проходную. Где-то там же, в прихожей, примостилась узкая дверка в уборную, но меня туда не пускали, полагая предельно негигиеничным, если ребенок пользуется общей уборной: моим уделом был горшок, да и лет-то мне было как раз для горшка.

Лето я проводила снаружи дома. Как заставить себя вспомнить? Можно просто пойти от калитки по двору. Вот справа заросшая черт знает чем и непременными мальвами клумба -- где-то в ней прабабка закопала пистолет, притащенный другой бабкой, двоюродной, из фронтовых госпиталей -- "чтобы инвалидка не застрелилась". Стол и лавка -- для вечерних чаепитий, но в моем детстве на улице уже никто не чаевничал. Дровяные сараи (в доме было печное отопление): один по делу, его загружали с машины уже колотыми дровами, второй -- мой: та самая бабка-"инвалидка" устроила мне там летний домик: поклеила розовые бумажные обои местной же фабрики, поставила старую мебель, и в дождь стало можно не уходить с улицы. Дальше начиналась вотчина шоферов -- пара "их" сараев, набитых под завязку железным хламом, и бывшая конюшня, превращенная в гараж для трех железных коней -- всепроходного козлика, ветеринарной барбухайки и неопознаваемого древнего грузовичка. Все три автосредства были снабжены знаком ветеринарной службы -- синим крестом в белом круге. Шоферов было двое -- мужичка, мелкого и иногда пьяненького, я почти не помню, а вот водитель, точнее, водительша козлика, Галя, была моей любимицей. Во-первых, она была цыганка с кочевыми еще родителями, о которых иногда рассказывала и сокрушалась. Во-вторых, носила гэдээовский джинсовый комбинезон, невесть какими путями добравшийся до райцентра, где в начале семидесятых форсили в лучшем случае польскими мешковатыми джинсами. В-третьих, она давала мне посидеть за рулем своего автомобиля -- шикарным рулем, оплетенным проводками в разноцветной изоляции, подержаться за ручку переключения скоростей, снабженную роскошным набалдашником с рррозовой рррозой, замершей внутри прозрачного гладкого плексиглаза, потрогать плюшевые бомбошки занавесочки над лобовым стеклом. А вот плетеных рыбок и чертей тогда еще не было, одноразовые капельницы, из которых их мастерили, появились позже.

Галя, мятежная цыганская душа, ни на одной работе не выдерживала больше сезона. Хотя детское лето длинное, но на моей памяти она успела поработать в городской "Скорой", у нас в ветеринарке, немножко -- в аэродромной службе (да, в райцентре был аэродром, и однажды все та же Галя, пользуясь авиазнакомствами, покатала меня над городом на "кукурузнике") и, наконец, приземлилась в ГАИ. Там счастливо вышла замуж и, кажется, остепенилась.

В торце двора вместо забора стоял одноэтажный оштукатуренный и беленый то ли барак, то ли просто одноэтажный дом: окна занавешены, двери заперты. Когда-то там были квартиры работников лаборатории, но в мою бытность в райцентре рядовые сотрудники обзавелись более комфортным жильем. Продолжение этого дома-барака в левой части двора использовалось для всякого зверья -- в одной комнатухе со входом прямо с улицы в огромной клетке содержались десятки (а то и сотни) белых мышей, в другой, точно такой же, полчище морских свинок, дальше голуби и куры, которых никогда не выпускали на улицу. Мне прямо сказали и не раз повторили, что это для опытов и никого трогать голыми, без перчаток, руками нельзя. И потом, их было столько, что они не воспринимались как живые существа, так, шуршащая биомасса с острым запахом. А рассматривать глазки-ушки-носики мне не давали. Подходить к виварию без сопровождения взрослых вообще запрещалось -- "там зараза".

Положим, зараза обитала не там: и заражали, и просто брали кровь прямо над бабкиной квартирой, на втором этаже дома. Но об этом мне совсем не обязательно было знать.

Ах, да. Сразу за гаражом располагалась еще один крошечный сарайчик, в котором жил самый страшный персонаж моего лета -- баран Борька. Он отличался буйным нравом, и справиться с ним могла только лаборантка, полная немолодая женщина: почему-то именно к ней он воспылал нежными чувствами, тогда как всех остальных беспощадно разгонял по двору, если, конечно, удавалось вырваться на волю. До сих пор помню, с каким глуховатым звуком ударялись в захлопнувшуюся за мной тугую дверь его рога -- гонял он меня знатно, от гаража до черного хода без остановки. Борька тоже предназначался "для анализов", ну и еще немного для шерсти: пару раз за лето силами двух шоферов -- Гали и мелкого мужичонки -- а также лаборантки, ее мужа и какого-нибудь колхозно-совхозного гостя барана укладывали на бок и стригли. Куда девалась основная масса серовато-желтой пахучей шерсти, я не знаю, но отдельные ее клочки после экзекуции еще долго полеживали между булыжниками, запутавшись в редкой травке.

Осенью полуобросшего барана запихивали в барбухайку и увозили "домой: он же на лето приезжал, как и ты", говорили мне. Я кивала и бежала собирать игрушки: скоро в Москву, к маме и папе. Надо ли отмечать, что каждый год баран был новый, в конце концов, они все на одно лицо.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Когда я стану старенькая, я пойду работать продавцом в магазин секонд-хенд. По-моему, секонды – единственное уцелевшее поле чудес, на котором можно нарыть на грош пятаков: найти что-нибудь веселое, или замысловатое, или практичное-полезное, но подходящее только и исключительно тебе одной, а заодно бескорыстно порадоваться чужим удачам: бескорыстно – потому что не только на вкус и цвет, но и на размер нет и не может быть никаких товарищей.

Я и сейчас настолько немолода, что помню, как появились самые первые секонды. В Питере это был магазинчик какой-то неведомой религиозной конфессии на Пионерской, приторговывающий голландской гуманитарной помощью, и актовый зал медленно помирающего военно-промышленного НИИ где-то на набережных за Новочеркасской: добираться туда приходилось по колено в грязи, тротуары в той части города отсутствовали как класс. Институтчики, закупив сотню, примерно, тюков одежды, не долго думая, выкинули из актового зала ряды кресел и загрузили немаленькое пространство разноцветным тряпьем в три яруса.

Никакой рекламы у вышеозначенных заведений не было, слух о них передавался из уст в уста, от местных жителей – широким массам населения. Мне про оба места рассказал бывший свекр, хорошо знавший мою страсть к барахолкам, комиссионкам и вообще трешовым местам продаж товаров народного потребления. Год? Год был, кажется, 1992-й, а может, и 1991-й, в общем, действительно самое начало.

Голландцы оказались совершенно бездарными – втридорога, добротно и нудно, обычный магазин поношенных вещей. А вот ниишники – просто праздник, что сам процесс, что результат. Прямо от входа, где на колченогом столе гужевались потерханные магазинные весы (сейчас, кажется, в секондах на вес уже почти ничего не продают) начинались развалы тряпья, сначала – по колено, а ближе к середине зала нужно было карабкаться на тюки. Найдя в плотно спрессованном тряпье слабину, следовало нащупать «поддающуюся» тряпку и потянуть: таким образом достигалась некоторая «свобода» соседних тряпок, и в тюке можно было начинать рыться. Именно поэтому вся поверхность тряпичных тюков была усеяна своеобразными воронками – женщины (понятное дело, что в тряпках копались в основном женщины) «раскапывали» мануфактуру, пока хватало длины руки, а потом переходили на новое место.

После нищеты советских и перестроечных прилавков, дороговизны и однообразия кооперативных лотков, гнусного качества только начавшего появляться на рынках китайского ширпотреба актовый зал безвестного НИИ был круче подиумов модных домов. Тетки с серыми – а откуда взяться другим при жизни в очередях – лицами вытаскивали одну одежку за другой и, возможно, впервые в жизни подбирали юбку к блузке, а весь наряд – к себе, а не по принципу «что достали – то и носим». О, -- восторгалась одна, -- красные брюки! – и кричала, обращаясь к своей товарке, -- Зоооооя! Ты красные брюки наденешь? Зоя, невидная из-за тюков, откликалась: тут пиджачок к ним, как раз на тебя, к красным штанам хорошо будет! – и потом обе с энтузиазмом бульдозеров разрывают горы шмотья в поисках подходящей к внезапно сложившемуся комплекту блузки (про комплекты советскую женщину учили журналы «Работница» и «Крестьянка»: учить-то учили, но дальше, чем «синенькое идет к красненькому» в быту осуществить было невозможно: дефицит-с, носи что купил или сам сварганил). Женщины разрумянивались, щеки у них горели, глаза блестели, и они становились похожи на обычных людей, прогуливающихся по здоровенному торговому центру в неспешном шопинге.

Актовый зал просуществовал совсем недолго, месяца два или три. В последние дни по углам лежало несколько жалких кучек совсем откровенной рванины, все остальное было разобрано, даже тюк национальных тирольских мужских костюмов (ну там шляпка с пером, белая рубаха, кожаные шорты) – их, похоже, сдал в помощь утопающей ядерной державе то ли австрийский, то ли немецкий ансамбль народного танца. Интересно, куда в этих шортах ходили жители Санкт-Петербурга? В городе стремно, а на даче комары.

А потом наступила эра раскладушек на Пионерской. Но о них как-нибудь в другой раз.
lunteg: голова четыре уха (Default)
это мой папа и я. папе здесь сорок один, мне -- полгода. с тех пор прошло много лет и еще один год.

10346105_529920563804189_7192614992505613488_n

Я так забегалась сегодня со внуковыми документами, что не успевала оперативно поблагодарить всех, кто поздравил: сделаю это здесь и сейчас: Спасибо! Спасибо!
lunteg: голова четыре уха (Default)
Одна из моих бабушек -- не совсем бабушка, а такая, внуки которой называются внучатыми племянниками, -- умела определять беременность на ранних, до четырех недель, сроках. Ну как "определять" -- она видела (нет, наложением рук и зарядкой воды не баловалась никогда, ни-ни-ни, просто была эмпатичным, наблюдательным и спокойным человеком). Самим беременным, во избежание нездоровой популярности, она ничего не рассказывала, искренне полагая, что уж сама-то женщина хоть что-то о себе да знает (меня она тоже так "увидела" -- в четыре пренатальные недели -- и промолчала, что стоило моей маме декретного отпуска: врачи, как водится, ошиблись, и я родилась в первый день заслуженного декрета). Но вернемся все-таки к бабушке: зная за свою то ли странность, то ли способность, она с детства хотела стать акушеркой: я, говорила, вижу ребенка и поэтому могу помочь: и в самом деле: такое ходячее узи вполне могло бы пригодится в эпоху развитого сталинизма.

После деревенской школы бабушка пошла на рабфак при медицинском училище, а потом поступила и в само училище, но дальше второго курса не продвинулась: семью раскулачили, несостоявшуюся акушерку отчислили, однако поработать в роддоме она успела -- и санитаркой, и медсестрой. Что и как у нее там складывалось, история умалчивает, но про одни роды она рассказывала.

Рожала жена разнорабочего с комбината (совсем не надо подробностей, что это за разноработа и что за комбинат: достаточно, что все происходило в довоенном райцентре, глухом уголке Ленинградской тогда области), рожала трудно: по сердцебиению врач определил, что беременность двухплодная, и что роженица, что ее супруг вовсе не были счастливы, у них и так уже было двое детей, а жилья -- пятнадцатиметровая комната в полуподвале. Бабушка сидела с бедной женщиной (жалко же, мучается) и мучилась не меньше: она видела не два, а три плода: двух девочек и слабенького мальчика. Врач принял одну девку, потом, спустя минут двадцать, вторую, и собрался на перекур. Бабушка -- хотя тогда-то она была молоденькой медсестрой -- подергала доктора за рукав и попросила не уходить, потому что вот-вот пойдет третий. Доктор подивился на соплячку -- какой третий? -- и не спеша направился в больничный дворик: ненадолго: вернуться пришлось бегом.

Третий родился, как бабушка и видела, слабеньким, синюшным, еле откачали. Три кулька отправились в детское отделение, роженица в палату, а врач, прихватив прозорливую медсестричку, -- в винную лавку за спиртным: не для себя: предстояла встреча со отцом тройни, к которому наши медработники и направились, затарившись поллитрой.
Бабушкин рассказ (а я слышала его не раз и не два, по собственной, надо заметить, а не бабушкиной, инициативе) обрывался на фразе "и тогда он прыгнул в окно". Трагизму ситуации добавляло то, что окна единственной комнаты, которую занимала теперь ну очень многодетная -- пять детей и двое родителей -- семья -- находились под потолком, чуть не в двух метрах от уровня пола: полуподвал есть полуподвал.

А врач, додавив брошенные счастливым отцом поллитра, долго еще выговаривал радивой медсестричке: зачем, мол, позвала, умер бы третий в родах -- все б семье полегче было: дал господь детей, да с подморцем, как в деревнях говорят. Бабушка про увиденные беременности еще и поэтому никому никогда не рассказывала.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Моя бабка начала рожать старшего сына в стогу сена в санях, а закончила -- в бане, под присмотром повитухи из глухой карельской деревни с дивным названием Княжий Погост. Вообще-то планировалось, что сын красного командира появится на свет в больничке города Петрозаводска, но немножко не доехали. Бывает.

Моя мать начала рожать меня в стогу сена на Ленинградском вокзале, а закончила в Вышнем Волочке, славабогу, в московском роддоме: уехала, но не туда, куда собиралась. Как всякой зверушке в ожидании приплода, ей хотелось забуриться где потише и потемнее, и вообще-то планировалось размножиться в больничке города Боровичи, но немножко не доехали. Бывает.

Я начала рожать старшее чадо в стогу сена на кухне, лепя пельмени (мельчаем-с, ага): угощать маму: она собиралась навестить глубоко беременную дочь, и в момент рождения внучки гужевалась все на том же Ленинградском вокзале в ожидании поезда. Ну, хоть кто-то в дороге, выдохнула я, но по полной оттянулась на младшеньком, немножко сбежавши из роддома в родах (но потом все-таки вернулась).

Крошка не посрамила семейной традиции: ее прихватило в стогу сена в метро, когда она возвращалась из института, сдав зачет по физкультуре и экзамен по-чему-не знаю. Трешак закончился в ставшем уже традиционном роддоме, но начало было все-таки эпическим, особенно физкультура. (А сегодня, не выходя из роддома, она сдала еще один экзамен: считай, переплюнула всех и разом.)

Да, так об одеяле. Про то, в какие знамена и шинели заматывали сына моей бабки, родившегося в бане, история умалчивает. А одеяло прикупил мой папаша, когда стало ясно, что ребенок родился голым. Никаких запасов, конечно, никто не делал: все должны были прикупить в райцентре. Умиленный молодой отец отправился в "Детский мир" на площади Дзержинского и -- выбрал. Отечественное (других не завозили), ярко-алое, цвета качественного пионерского галстука, атласное ватное одеяло и синюю колясочку. Родня охнула, а папа недоумевал: что он сделал не так?

Одеяло оказалось живучим, и в год тотального безденежья, странным образом совпавший с годом рождения старшенькой, именно в нем, за неимением лучшего, я вынесла дочку из роддома. Ну а с сыном пошло по накатанной, от добра добра не ищут: он ехал домой в том же алом ватном одеяле. И то, какая складывается ватно-одеяльная традиция, мне совсем не нравилось.

Поэтому самому мелкому было решено прикупить новое одеялко: хотя старое за сорок с лишним лет нисколько не поменяло колера, оставаясь задорно алым, разве что заметно свалялось. И что? В двух интернет-магазинах одеял с нужными тактико-техническими характеристиками не оказалось, в третьем форма заказа повисла насмерть, а телефонный разговор с оператором прерывался как минимум дважды. Но товар, ура, был, а вот курьеры на праздники ушли в аут. Зато ближайший пункт выдачи заказов рядом, только речку перейти... вот уже час я жду, что мне подтвердят наличие одеяла -- не отечественного, не алого, не ватного.

И уже не верю, что дождусь. Потому что традиция.
lunteg: голова четыре уха (Default)
10273841_494323267363919_8856686631919320815_n

Первого мая мы косплеили мою бабушку. Понятное дело, больше полувека разницы, да и между мной нынешней и ею тогдашней тоже лет так десять, наверное. Зато зонт тот же самый, и платьице в цветочек, и выражение лица -- чисто маргаритпавловна (я старалась).

Сегодня различий стало еще меньше -- у меня родился внук.

Старшенькая подарила мне еще немножко бессмертия.

(Подробности для теток: утром зачет + экзамен, днем 32 РД, вечером ЕР, быстро: что-то около четырех часов на, собственно, процесс. Фирменный стиль, чего там.)
lunteg: голова четыре уха (Default)
он никогда не брал от студентов подарков -- а одних дипломников на круг получилось около сотни человек -- разве что копеечные сувениры "с легендой": так дома завелись три черных пластмассовых барашка с крутыми рогами, долженствующие обозначать троих выпускников семьдесят мохнатого года, и пластмассовый же пастух в бурке, не иначе как он сам; копеечная игрушечная гоночная машинка, которую мне разрешалось только разглядывать, не трогая -- как я мечтала ее покатать -- китайская перьевая ручка с золотым -- золоченым -- пером, блудное дитя социалистического Китая, -- бережно хранимый стафф, ныне закопанный в недрах моего -- моего! -- рабочего стола. Мне же от благодарных студиозусов досталась, не без сопротивления с его стороны, курчавая кривобокая капроновая собака и бессмысленная лупоглазая кукла-марина-с-голосом -- звуковой модуль -- пластмассовый цилиндр с дырчатой крышечкой -- вывалился и потерялся почти сразу, и в спине куклы-марины зияла дикого размера идеально круглая дыра.

все, что он мог для нее сделать, он сделал: перевел на вечерний, закрывал глаза на неготовые лабораторки, спрашивал поменьше... взял к себе на диплом: ее родители сгорали у нее на руках от рака, и больше никого во всем свете у нее не было. Диплом, отступив от правил, от которых никогда не отступал, он тоже написал за нее сам, и, извиняясь через слово, что отнимает время, натаскивал по телефону к защите: она сдала на четыре, распределилась -- с его протекцией -- на успешный тогда завод, через месяц после защиты схоронила мать и отца... потом позванивала по праздникам, звала на свадьбу, рассказывала о сыне... все как-то катилось.

после его первой больницы я нашла ее телефон: хотела было попросить навестить преподавателя, но не успела: она прибежала незамедлительно, и заходила потом не один раз, и звонила чаще -- но, как всегда, никто во всем свете не мог ему помочь: спустя семь лет, в последней больнице, она кормила его с ложечки, пока я делала то же самое дома с его женой.

и протянутый ею на похоронах конверт -- мы тут собрали, Наташа, возьми -- был единственными деньгами, взятыми от студентов за всю его жизнь.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Зимой занятий было немного: сидя у окна, отмечать в тетрадке крестиками особой формы количество машин, проехавших слева направо, справа налево или вовсе задом наперед, бывали и такие. Кормить голубей, высыпая через приоткрытую створку окна аккуратно нарезанные кубики черствого хлеба на козырек подъезда. Просматривать три утренние и одну вечернюю газеты, а также журналы "Коммунист" и "Огонек". И вроде все.

К апрелю дед слегка оживлялся и, сопровождаемый сыном, торжественно шествовал по весенней Плющихе в книжный магазин, тщательно обходя ручейки и лужи. Там, поприветствовав продавщиц (несмотря на редкие визиты, они помнили этого покупателя, и даже справлялись о его здоровье у других членов семьи, забегавших в книжный семь раз на неделе), дед покупал две тетрадки школьных контурных карт -- одну для восьмого класса, про СССР, и одну для девятого, про мир.

В контурных картах он каждый день цветными карандашами отмечал ход посевной кампании: отдельно для пшеницы и ржи, отдельно для всего остального -- гречихи, кукурузы, проса. И во всем мире тоже, хотя новости из-за рубежа доходили скупо и были печальными: выручали только страны социализма, а весь империалистический мир стабильно умирал от голода.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Мама родилась и выросла в провинции. Когда ее окончательно утомляла столичная жизнь, распятая между домом и работой, она садилась на Ленинградском или Ярославском вокзале в электричку и, отъехав от Москвы на десять-пятнадцать остановок, возвращалась, по пути домой обходя маленькие колхозные рыночки, примыкавшие почти к каждой станции. Совершенно непонятно, что она пыталась там приобрести, да и пыталась ли -- нельзя же назвать уникальной покупкой килограмм минтая со станции Панки: минтай был индульгенцией, как и мешочек замороженной до звона клюквы или кустарные пластмассовые клипсы, красные с синим.

Эти вояжи не были исследованием новых земель -- маршрут из раза в раз повторялся -- и не были погоней за дефицитом: чего-чего, а васильковых рейтуз и в столичных галантереях хватало. И с рук мама не пыталась купить что-либо забавное или ценное, она вообще никогда ничего не покупала с рук, зря околорыночные торговцы хламом раскладывали на ее пути свои сокровища. Не мерный лоскут, не скобяные, не уцененные товары, не... и не... и не... Даже книги, продававшиеся по принципу "чем дальше от столицы, тем интереснее", не попадали ей в руки.

Вполне возможно, она искала на рынках киоски с сахарной ватой.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Пока топала на работу, подумала, что был в провинции, да и не только в провинции, такой период, когда по фотографии пожилого человека, если он снят не в интерьере и не в харАктерном пейзаже, невозможно определить год съемки. Вот взять мою бабку: в начале 80-х она снялась в массовке в какой-то фильме, Тодоровского, кажется: осень-зима, железнодорожная станция, эвакуация, авианалет, все дела. И в этом кине кому-то из участников массовой сцены костюмеры выдавали кепари всякие, ушанки, платки, пилотки, шинелишки-пальтейки даже. А бабке не выдали: она как пришла на съемку в своем демисезонном пальто и теплом платке на больные уши, так весь съемочный день и отработала: больше того, ее в какие-то сцены специально звали, потому что, видите ли, типаж такой, вневременной. Она пару раз сходила, а потом ей надоело -- или устала, не знаю. Но за пальтейко, вообще-то, оскорбилась: оно было теплое и удобное, чего не носить. Подумаешь, что родом из конца 50-х: тогда так шили, что сносу не было, а раз не сношено, зачем новое-то покупать?
lunteg: голова четыре уха (Default)
Давным-давно в райцентре окотилась бабкина кошка: котята получились шустрые, и один из них, утекши из гнезда, забился под кровать, за чемоданы. Извлекаючи беглеца, неловко двинули чемодан и отдавили котенку хвост. Хвост сох-сох и отвалился: получился котик без хвостика.

А бабка, на минуточку, была ветеринаром, причем главным, и соседи полагали, что у того, кто работает с КРС и МРС, наверняка есть доступ к самым породистым животным любой видовой принадлежности. Вот и завела она себе жутко породистое бесхвостое нечто, небось с самого облцентра привезла.

Бабка не отрицала, отмалчивалась. Соседи яростно завидовали. Так завидовали, что в конце концов котенка сперли.

Когда кошек в доме больше, чем одна, а мышей -- ветеринар же! -- целый виварий, котят особо не считают: хватились бесхвостого чуда не сразу. Беглое расследование выявило похитителей, а допрос оных -- куда кота дели-то? -- поверг в изумление: кота продали на колхозном рынке за 10 (десять!) рублей. Ты, Кузьминишна, не обижайся, -- примирительно бормотали соседи, -- Мы тебе треху отдадим. Вот прям щас у нас нет, но как пенсию дадут -- сразу.

Пенсия у соседей была, как и рынок, колхозная -- семь рублей в месяц.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Крошка, хихикая, рассказала актуальную диспозицию с работы: "а по полу ползет на карачках в красном в горошек дождевике N и приговаривает "у попа была собака". (Это не корпоратив, упаси боже, а трудовыебудни.) Ну вот, говорю, а ты сомневалась, что все люди разные и все с проблемами? Вот, помнится, я...

Хотя, действительно, набор персонажей с первого места работы вызывал у меня не меньше веселья, но еще больше недоумения: это было, по моей тогдашней оценке, сборище полноценнейших уродов, и у каждого в дому по кому, а в шкафу по скелету. Один Ленечка чего стоил! Мужик под два метра ростом технично свозил любой разговор в сторону смерти вообще и похорон в частности. Круг его знакомств был необычайно широк, но все знакомые, с его слов, получались какие-то хилые: то один плоховато выглядит и вот-вот внезапно окочурится, то другой наполовину уже в могиле, а семейное захоронение у них на литературных мостках и непонятно, как лечь в родительский склеп, ну и так далее. Страшно подумать, что Ленечка рассказывал своим внерабочим знакомым о сослуживцах.

Другой персонаж, бухгалтер В.И., хоть и выглядел, по мнению плакальщика Ленечки, "не очень", был баааальшим умельцем выныривать из разных затруднительных ситуаций. Во времена тотальной карточной системы, когда надо было еще ухитриться эти карточки отоварить, он, не имея возможности стоять в очередях (жена лежала в онкологии, а у него на руках оставались две дочки, семилетняя и годовалая), стрелял из пистолета голубей жене на бульон: а что, говорил, птица как птица, только первую пену сливать надо...

Одна из наших сослуживиц была Старой Девой: вот прямо так, с заглавных буковок, и страшно этим гордилась. Ленечка и В.И. слегка потешались, конечно, но и уважали: говорили, что, мол, лучше уж в одиночку, чем с нами, козлами... Дама неизменно соглашалась с их точкой зрения: Леонид! говорила она с достоинством королевы в изгнании, Леонид! глядя на вас, я понимаю, что сделала верный выбор! Двухметровый Ленечка краснел, а В.И. деликатно закашливался: он вообще-то, при всех своих умениях, был тихим пьяницей, если честно. Старая Дева его и за мужика не держала.

Последней из дам к нам примкнула дальняя родственница Зинаиды Гиппиус (по линии братьев, бо у самой З.Г. детей, как известно, не было). Мммммать, до чего же крепкая порода! Сходство с прабабкой было не столько внешнее, сколько экстерьерное: даже на кособокий офисный стул дама садилась так, что напяль на нее леггинсы -- и портрет кисти Сомова готов. А цвет волос и глаз -- дело десятое. Так вот, эта дама завела моду при каждом получении зарплаты хорошо поставленным голосом приговаривать: кланяйтесь барину, кланяйтесь! А в роли барина выступал непосредственный начальник нашей крошечной конторки, юный выпускник журфака С.: роль не давалась, С. краснел похлеще Ленечки и, обращаясь к даме по имени-отчеству, замечал: ну разве так можно? я ведь и обидеться могу! -- а дама, не сбавляя тона, парировала: на правду не обижаются! Этот диалог с незначительными изменениями звучал дважды в месяц -- в день аванса и в день зарплаты...

Юный начальник С. был той же уродской породы, что и все мы, его подчиненные. Смешон был, как индюшонок из скороговорки, это само собой, но еще и страдал от стррррашной зависимости -- непрерывно заливал в свой немаленький нос нафтизин. Когда спасительные капельки, не дай бог, кончались -- сперва слегка беспокоился, потом заметно тревожился, а в финале мог и головой постучаться об стенку: в этой фазе его обычно заставала жена, знавшая о пристрастии супруга и всегда державшая в сумочке резервный пузырек нафтизина. Ни до, ни после с такой степенью зависимости от сосудосужающего я не сталкивалась, хотя, как многие жители областного центра, сидела на нем месяцами сама.

Да, жена начальника. Формально в наш коллективчик она не входила, но реально -- ооо, это была стопроцентная шея, крутившая начальнической головой с заложенным носом. Девушка была провинциальная, способная, домовитая -- на курилке, хихикая, мы представляли, как она, зажав в пухленьком кулачке пузырек спасительной жидкости, вытягивает из юноши С. очередную шубку: нет, ни одного грубого слова, напротив -- "любимый, тебе же нужно закапать капли? вот они у меня... и неплохо бы нам купить мне..." -- виртуоз!

На периферии памяти маячит еще один персонаж -- мама начальника: почему-то представляю ее с авоськой, полной судков: в судках -- супчик, второе -- "потому что ЭТА тебя не кормит" -- и бубнящий голос юноши С.: мама! мама, иди домой! мама, не надо сюда ходить!" Было? приснилось? выдумалось? -- неважно, но вполне в духе, да.

Стоило ли удивляться, что, когда в нашем "офисе", комнатке метров тридцати, споткнувшись о протертый до дыр линолеум растянулся во весь рост важный заказчик, С., прихватив Ленечку, самолично поехал в строительный магазин, где приобрел рулон дешевого напольного покрытия в крупную, 50 на 50 сантиметров, черно-белую клетку. Силами "мужчин", как называла коллег мужского пола Старая Дева, линолеум перестелили, и с тех пор всякого посетителя, и важного, и неважного, вместо "здрасте" встречала цитата из фильма, шедшего тогда вечерами по телевизору: "Огонь, иди за мной", произносимая дружным хором полноценных уродов.

ЗЫ. С возрастом я поняла, что ничего такого особенного в тех людях, вообще-то, не было: все люди разные, у всех свои тараканы. Разве только Старая Дева...
lunteg: голова четыре уха (Default)
запишу наконец, а то уж лет десять прошло, как.

В дом к А.Н., писателю, популяризатору науки, я попала как и в большинство подобных домов: по работе. Как водится, ни времени, ни места в казенных местах для обсуждения всяческих рабочих нюансов нам не хватило, и я в очередной раз отправилась к очередному автору на чашку чая и поговорить.

Дверь мне открыл сам хозяин -- немолодой дядька гренадерского роста и гренадерской же выправки, петербургский миддл в -дцатом поколении. Честно говоря, я его робела. Зато у его ног суетилась черно-подпалая такса, которую мне незамедлительно представили как главную собаку в доме: это наш Мориц, Моисей то есть: у нас всегда были таксы. У нас тоже, пискнула я. Общаться на равных мне было еще страшновато, но такса --

Мы выпили чая, от коньяка я отказалась, порешали рабочие вопросы, а потом разговорились, конечно же, на собачью тему: рыбак рыбака, а таксятник таксятника. И вот как раз тогда он рассказал мне историю про самого первого Морица в своей семье.

История произошла -- ох ты ж, в начале прошлого века, еще до Первой мировой, на даче в Териоках (как раз дача и дала мне возможность заключить, что передо мной потомственный миддл: другие подробности его биографии я узнала позже, когда перешли к следующей, а потом еще одной, и еще, и еще книжкам). Самая первая такса Мориц была -- такса: немного охотник, немного склочник, умница и задира. Гонял по саду, давил кротов и в целом был вполне доволен дачными досугами, если бы не соседи, точнее, соседская коза. Дачники с соседней дачи решили приобщаться к пейзанской жизни по полной и на лето арендовали, кроме дачи, козочку -- молока и пасторали ради. И вот как раз эта животина, недосягаемая из-за забора, сильно тревожила активного Морица. Он рыл подкопы, но их обнаруживали. Он грыз жердины изгороди -- но его отгоняли. А летать таксы не умеют.

Но в один прекрасный день обе калитки соседних дач оказались открыты, и Мориц сумел добраться до вражины: хозяева козы не успели глазом моргнуть, как пес подпрыгнул, повис на козьем хвосте, а потом, не разжимая челюстей, съехал вниз. Козья шкурка снялась, как кожура с банана, а у козы вместо хвоста осталась замечательная беленькая косточка. Попорченная скотина и ее арендаторы закричали.

Мориц, изрядно перепуганный воплями, драпанул домой с полным ртом козьей шерсти, был отруган и забился в дальней комнате под диван. Морицева хозяйка, бабушка А.Н., отправилась к соседям с зажатым в кулаке рублем для умиротворения нравов.

Соседи умиротворяться не пожелали: больше того, они позвали полицейского для составления -- как это сейчас называется, протокола, а как тогда называлось -- не помню. Бумаги, в общем. Полицейский, пыхтя, записывал за козовладельцами: "собака породы... повредила имущество...". Назвать породу собаки пострадавшая сторона затруднялась, и тут, как раз некстати, появилась хозяйка незадачливого охотника: предлагать рубль, поняла она, бесполезно, придется отвечать на вопросы.

-- Порода вашей собаки? -- строго спросил полицейский. Он-то знал, что даже достойная во всех отношениях дама обязательно будет юлить и выкручиваться. Правонарушители -- они такие.

-- Такс! -- гордо ответила хозяйка Морица.

-- Как это -- так-с? -- изрек служитель правопорядка. -- Так-с -- НЕ БЫВАЕТ! Пишем: фокс-терь-ер.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Флешмобчик типа "как написать, когда написать хочется, а не о чем", ващета.

Мне 44. Я подняла родительскую квартиру из руин, у меня любимая работа, вполне седая и адекватно думающая голова, и только с тем, что дети выросли, я все еще не могу смириться. Еще у меня новенькая собака и выработанный прожитыми годами навык не раздражаться: все хорошо, и это не аутотренинг: это наследственность и опыт: все переживаемо.

Мне 34. Я беру детей подмышку, в неделю снимаю квартиру и сваливаю из руинированного семейного гнезда в наконец-то независимую жизнь. Я рассчитываю только на себя, я тренированно качаю права, пускаю слезу и вообще изображаю лебединое озеро, общаясь с разными официальными органами, наслаждаюсь свободой и немедленно завожу собаку. Предшествующие побегу события, многолетнюю беду, я предпочитаю не мусолить лишний раз: все хорошо, и это не аутотренинг: все переживаемо, даже если земля уходит из под ног, а небо черное.

Мне 24. У меня на руках грудной ребенок с неврологическими проблемами, диплом в стадии написания и полное отсутствие материальных ресурсов. Я сохранила молоко, но чадо не берет грудь, поэтому я сцеживаюсь по пять...семь часов в день. Я хожу на рынок и собираю упавшие под прилавок яблоки, перешиваю и перевязываю старые шмотки и мечтаю отоспаться и сожрать в одно жало пачку пельменей. Будущего нет.

Мне 14. Больше всего меня заботит, что жизнь проходит мимо, что я не догоняю. Даже райком комсомола щелкнул меня по носу, отказавшись принять в свои ряды с первого раза: дома драма, родители собираются ходить по инстанциям, чтобы объяснить похмельному секретарю райкома, как он был неправ: с трудом их отговариваю. Периодически возникают больницы, еще детские, операции на лице -- с наркозом и без -- и это, конечно же, гораздо важнее всех комсомолов вместе взятых, но родители так не считают. Я стараюсь свести общение с ними к минимуму, они представляются мне теми, кто не дает мне жить: что значит "жить" -- я не знаю. Выстригаю челку. Учусь красить глаза.

Мне 4. Кажется, я болею: не пошла в сад, осталась дома, почему-то мама не взяла больничный. В 11 утра положено проветривать комнату, в которой я играю: бабушка требует, чтобы я, больная, вышла из проветриваемого помещения. Меня переклинивает, я отказываюсь, кричу, плачу и, наконец, залезаю под свою кровать. Чувствую легкий сквозняк и вижу, как под кровать лезет веник -- и раз, и два, и три -- бабушка тычет веником, пытаясь выгнать меня из убежища.
lunteg: голова четыре уха (Default)
Так получилось, что я верчу это в голове уже которые сутки. Функционирую -- работаю, хожу по магазинам, разговариваю по телефону, отвечаю на письма, закидываю сиюминутные картинки на фб, а песенка-то прокручивается и прокручивается.

Вчера, не выдержав, вылетела часов в десять вечера на улицу, вроде как походить и продышаться, напоролась на возвращающегося домой ребенка, пойдем вместе, говорю, если хочешь, и внезапно вслух сказалось то, что никак не получалось сформулировать.

То есть она начала, а я договорила. У нее там всякие институтские дела и семинары, и ей как раз вчера -- а она тоже ужалена, пусть даже не вполовину, как я, но ужалена, -- преподавательница сказала, что, мол, самоубийство -- это противно вере. Она сказала, мне пересказали, я договорила: если вы верите, то бог ведет вашу руку и в этом, это его милость, это он дозволяет вам сделать с собой то, что вы хотите и можете сделать. А если не верите, то это ваша воля, ваше право, ваш выбор, и никто не имеет права вас осудить, и никто не может вас к этому подтолкнуть или от этого отговорить.

Когда я забрала отца из первой больницы, первое, что он выпалил, оказавшись дома, что таким жить не будет. Еще с бабушкиной семилетней болезни он припрятал пару упаковок сильного снотворного, и не могла бы я ему эти упаковки-то дать. Потому что до места захоронки ему добираться трудно. Нет, сказала я, я этого не сделаю не потому, что мне тебя жаль или не жаль, а потому, что если ты хочешь, то должен сделать это сам. Если правда надо, то учись: у тебя объективно есть потенциал научиться добираться до места твоей захоронки, научиться поворачивать ключ в замке, вынимать таблетки из блистера. Ты, если ты так хочешь, должен сделать это сам. Мы с мамой тебе не помощники. И ушла.

После этого разговора он прожил еще одиннадцать лет. И с головой.

Я заплакала потом, конечно. А он научился-таки добираться до своей захоронки, но не тронул ее: пока учился добираться -- раздумал или струсил, какая разница. И даже до туалета научился сам ходить. (А про то, убрала я таблетки, подменила или оставила как есть, я не скажу. Понятно же, что это ничего не значит.)
lunteg: голова четыре уха (Default)
Пани Иоанна, -- говорю я, обращаясь к пожилой даме через переводчицу, -- пани Иоанна, позвольте мне поблагодарить вас за ваши детективы. Благодаря вам во вторых родах я больше всего боялась, что не успею родить прежде, чем дочитаю вашу книжку, -- а читаю я быстро, -- и мне будет скучно. А потом, уже в послеродовой палате, очень переживала, что от смеха порвутся свеженаложенные швы, -- ну да вы с этим сталкивались и об этом писали.

Переводчица произносит несколько фраз на получужом языке, пани Иоанна хохочет и ставит размашистый автограф в протянутой на подпись книжке. Потом, все еще посмеиваясь, обращается с каким-то вопросом к переводчице. Та незамедлительно транслирует: пани Иоанна говорит, что такие читатели ей еще не встречались. А кто у вас родился? Мальчик, отвечаю я и еще раз благодарю: спасибо! Она, просмеявшись, откликается эхом: życzę powodzenia!

Спасибо, пани Иоанна, и до свидания.

May 2017

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
212223 24252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 22nd, 2017 10:14 am
Powered by Dreamwidth Studios